Абсолютные вершины

Ветер ударил, и настежь открытое окно стукнулось рамой об стену. От резкого сквозняка задрожала в петлях закрытая дверь. Рассеянное сонное внимание металось в темноте из стороны в сторону, цепляясь взглядом за то что казалось важным. Я старалась не думать о боли: в голове засела тупая пустота, вобравшая в себя все мысли. Словно бы безразличие, только вот безразличие — это состояние. А пустота есть отсутствие и осознанности и состояний, и разума, который бы это испытал — будто нет меня, пропала. И словно пытаясь восполнить пустоту, я раскрыла глаза и смотрела. И видела. Ярко-желтый свет фонарей в темноте за окном, тающей в рассеянном утреннем свете. Опрокинутые настольные часы с надтреснутым экраном. Время на часах слепили ярким зеленым светом “6:15”. Разбитая чашка на полу. Распластавшийся возле стены чехол с тренировочным мечом. Черная груда книг на полу возле моей постели — не на своем месте. Наверное, свалились с полок над моей кроватью, а я и не услышала. Я прислушалась — из звуков только крик чаек за окном, скрежещущее и противное гоготание, которое не захочется услышать утром. И шелест ветра в прозрачных занавесках, рассыпавшихся длинными складками по столу. Никаких голосов, никакого шума, словно никто не просыпался. Вокруг такой разгром, как будто землю закачало выше четырех баллов, а тихо как в гробу. Сакура бы давно весь этаж подняла на ноги — как-никак старшая по пожарной безопасности в этом крыле. Я думала: может, трясло. А может, не трясло… Я поежилась. После ночного пекла, холод чувствовался как благословение. Духота рассеялась, ветер принес с улицы кисловатый запах влажной земли, как иногда бывает ранним утром, когда поднимается туман. И море — я жила далеко от моря, но иногда соленый морозный ветер доносился и до нашей бетонной крепости. Подул ветер, и я уловила еще один запах, на этот раз глубокий, терпкий как острые специи, или сладковатое марево луговых цветов, сгорающих под горячим июльским солнцем. Я закрывала глаза и вспоминала, как лежала в то лето на террасе на заднем дворе, в свете одного яркого света фонаря, и миллиона звезд над головой, которые украдкой смотрели на меня из-за крыши дома. И запахи восставали в памяти: свернувшиеся от сухости листья шалфея и можжевельника, дым от которого плавал в кипучей духоте, тепло догорающего пламени в бронзовой чаше, и такое же догорающее солнце где-то за нашим двором. Голову кружило так, словно накурилась до одури, и я упала на спину в исступленной испарине, в прохладной влажной дымке, в которой обволок меня полевой ветер. Мои рукава плыли красным облаком над высохшей травой, которая выросла до самого края крыльца, мои руки робко касались плотного отворота прозрачного хитоэ, словно пытаясь поймать этот порыв ветра чтобы уберечь прохладу на груди. Я дышала, будто мне не хватало воздуха, и шалью закрывала свое раскрасневшееся от смеха лицо. И думала, чо это ведь так неприлично хохотать так громко, словно навзрыд, что женский смех должен быть другим — робким, мягким, неуловимым как тот же порыв ветра, который вздувал подол моей накидки. И я видела перед собой ее лицо, как в отражении зеркала. Ее тогда веселила та мысль что: “иногда так посмотришь, и не поймешь кто передо мной: ты или я, я или ты?”. Я покачала головой: "зря так говорят. Я совсем не похожа на тебя. Наверное, это большое разочарование". Она смеялась. "Да, нам любили такое говорить: ты сплошное разочарование. Я вспоминаю свою бабушку, твою прабабушку… Я так хотела быть на нее похожа, и так радовалась когда она меня сделала своей ученицей. Но как бы я ни пыталась ей понравиться, всегда встречала ее взыскательный придирчивый взгляд. Я так хотела чтобы она посмотрела на меня ласково, что кажется, я в конце концов ее возненавидела, а это большой грех. Нет, не равняйся на меня, Сяо Тьян. Я плохой пример. И вообще, лучше ни на кого не равняйся. Будь собой." Я просила ее рассказать о моей прабабушке. Она говорила когда-то что пра была шаманкой в своей деревне, что там ее уважали и боялись, и что к ней как к королеве приходили на поклон даже из дальних деревень. Я спрашивала ее, какая она была? — У нее были особенные глаза — никто еще не сумел выдержать ее взгляд. Когда она смотрела, все терялось, ты не видела бы ничего кроме ее глаз, а они тогда становились… как это сказать… как будто она видела твою душу насквозь. Это были спокойные тихие глаза, но какая в них была власть… Однажды я увидела, как она приструнила бешеного коня одним взглядом. Мне тогда исполнилось семь лет, и старейшина Гон, да успокоится его душа, позвал нас бабушкой посмотреть на диких коней, которых выловили его охотники. Из всех коней мне приглянулся один, самый красивый. Это был необычный зверь, черный, норовистый и изворотливый как черт: он кусался, фырчал и визжал как оголтелый, и так упирался что к нему было невозможно подступиться. Из всех пойманных коней он один не поддавался дрессировке. Его едва могли удержать семеро крепких мужчин с веревками, нескольких охотников он уже измотал, а нашего Чонкгуна, побил копытами так, что бедолага уже не поднялся больше. Старейшина Гон сначала говорил, что когда конь выдохнется, то станет более управляемым, но после того как он забил насмерть одного из наших, назвал его безнадежным и уже приказал зарезать. Тогда твоя прабабушка приказала отпустить коня и сама пошла к нему. Все подумали, что она сошла с ума. Когда коня отпустили, он раскидал парней и принялся гнать их всех по загону как испуганных детей, громя и круша все что ему попадалось под копыта. И когда она приблизилась к нему, он фыркнул и заржал, будто почувствовал в ней самую большую опасность. Он сразу же забыл про всех, и стал кружить вокруг нее, пока мы все испуганные на нее смотрели. А она не боялась ничего. Я помню, когда конь бросился на нее и поднялся на дыбы, замахнулся копытами, у меня сердце замерло, я думала, что видела ее живой в последний раз. Она даже не дрогнула: повернулась к нему лицом и подняла руки ладонями вверх, и сложила пальцы в печати. Она не говорила ничего, не пела, не прочла ни одного заклинания, только соединила два пальца, и вдруг конь, который поднялся над ней с копытами, отскочил от нее с таким истошным ржанием, что у меня тогда кровь в теле застыла. И тогда она на него посмотрела. Как сейчас помню ее глаза: какая-то страшная тень легла на ее веки, белки ее глаз показались белее мела, а зрачки у нее стали большие и настолько черные, что казалось, эта чернота сгустилась и затвердела как стена, так, что в ней ты мог увидеть себя самого. И мы этот взгляд почувствовали все. И я, и старейшина, и десятки мужчин, которые были с нами рядом, все охотники, опытные ловцы — мы все вздрогнули как будто в нашей груди все похолодело, хотя она на нас даже не смотрела. И конь успокоился, застыл на месте, дав к себе приблизиться завороженный и послушный, опустил голову близко к ее плечу. Когда она убедилась, что зверь перестал сопротивляться и успокоился, сняла с его шеи все семь удавок, которые накинули на него наши парни. А потом открыла двери загона и кивнула животине как разумному, мол, вот тебе воля, иди. А он не уходил, как будто его душа угодила к ней в капкан. И существо, которое было готово на все ради свободы, льнуло к ее руке, как будто этой воли у него не было никогда. Вот такая она была. До меня доносился крик иволги. Струя фимиамного дыма от благовоний, повисла воздухе как маяк. И запахи эти я почувствовала в холодной комнате ясно словно наяву. Мускус, тубероза, ладан. Я всегда пыталась себе представить эту женщину, а в голове появлялся только образ мамы. Или чье еще лицо? Ее или мое? Я или ты? Я спросила, что стало с конем? — А что с ним?... Старейшина Гон хотел отдать его бабушке, но ей не нужна была лошадь. Тогда его подарили мне: он оказался послушным, смирным, у него был плавный гладкий ход, как будто летал над землей, а не ездил. Но мне удалось только один раз проехаться верхом. Потом я видела его только мельком, когда без дела бродила возле загона чтобы посмотреть лошадей. Но это был уже не тот зверь которого я увидела сначала. Он осунулся, его шерсть потеряла блеск, и больше не чувствовалось в нем прежней силы как раньше. Через неделю он заразился какой-то инфекцией, и старейшина приказал его зарезать чтобы не мучился. Вот и все. Она замолчала и долго так сидела, поникнув головой и прислонившись щекой к грифу пипы, которую держала на коленях. Мне нравилось наблюдать за тем как менялось ее лицо: сначала она казалась невозмутимо спокойной, а потом уголки ее губ трогала внезапная улыбка, и ее взгляд обращался будто внутрь. Она начинала беззвучно зажимать струны, а потом стала пробовать аккорд за аккордом, словно пыталась вытащить из своих детских воспоминаний какую-то мелодию. И вдруг она вся встрепенулась, как будто вспомнила что-то очень важное, и мелодия выпорхнула из-под ее взволнованных пальцев как испуганная птица. Я проснулась, и словно бы заторможенно стала осознавать для себя: я здесь, в своей комнате, в начале октября. Нет крыльца, нет травы, нет горящих благовоний, нет красного облака рукавов над травой. А запахи словно еще июльские. Выветрилось мое тепло из-под одеяла, и я закуталась поплотнее. 6:30 на часах, скоро вставать. Мысль: что сказать Сакуре, когда буду выпрашивать аптечку? Поспать хотя бы немного… И все-таки, как же пахнет… Мускус, тубероза, ладан… И вдруг, будто пробиваясь сквозь сон, я стала осознавать: в моей комнате ее запах, такой явный будто она здесь была. И в тот раз в кабинете, тоже — ее запах. Словно темнота, в которую я вошла в тот день во время грозы, ожила в ее кабинете, как живое воспоминание. Как будто она никуда и не уходила, а стояла там, в где-то в темном углу, спокойно наблюдала пока Гаара душил меня в полубреду (Ты не властна надо мной, ты не властна…). А потом бы смеялась, смеялась со своего постамента, вся в цветах, вся в бархате своего посмертного обожания, которым ее закидали как языческого идола. И ее глаза, черные, блестящие как ониксовые бусы на ее четках злорадно бы остановились на мне: "Больно значит? А мне больнее, больнее!" “Что за тварей ты на меня наслала?” — заговорил Гаара в моей голове как наяву. И ноги снова пронзила острая боль, словно кожу вспороли лезвием. — Прочь! — зашипела я, роняя слезы от боли. Но шипела впустую: никого рядом не было. На мгновение боль успокоилась, и странное наваждение пропало. Я снова вспомнила о Гааре, и закрыла лицо руками: хотелось все развидеть, забыть. Я подумала, что я не должна молчать о том что он сделал. Если в нашем блоке работает психически нестабильный человек, об этом должны знать, иначе он навредит и себе и другим. “И как ты это сделаешь? Скажи кому-то что он тебя зажал в углу, то подумают, что ты сама ему на шею кинулась. А на его карьере положишь крест размером с Хонсю: ни один университет, ни один научный центр его не примет. Одно слово — и ты ему всю жизнь сломаешь. Как потом ему в глаза смотреть?” “А если ему дурь ударит в голову и он кого-то придушит, ты никому в глаза смотреть не сможешь.” Где-то совсем близко раздался тихий шелест, словно что-то легкое поднялось в воздухе. Я всмотрелась в темноту, и вся комната расплылась перед глазами, как в тумане. Больно смотреть. Еще никогда свет от часов не казался таким ярким. Ветер за окном свистел как в метель, колыхались страницы рассыпавшихся по полу книг. Донесся звук струн — вкрадчивый но явный, словно бы играли совсем близко, где-то из-за стены. Сначала он казался слишком далеким, недостаточно ясным чтобы разобрать мелодию. Но потом он стал набирать силу, прорываясь наружу сквозь память. Тонкая серебристая трель “Длиннейшего дня в Чаньяне”, запульсировала в холодной пустоте моей комнаты как пламя свечи. И звук не прекратился: он раздавался где-то из-за двери, летел, ударяясь о стены пустого общажного коридора, из-за стены, к которой прилегала моя постель. Его эхо прорывалось ко мне через все три стены и три двери как нож вспарывающий тонкое полотно, а каждое острое колебание, каждый щипок пальцев о струны ощущался как удар хворостиной. Я заткнула уши руками: да быть не может, не может… Незримые струны пипы ревели с такой яростью, как будто их терзал обезумевший музыкант (летом в середине июля, в загородном доме с тонкими бумажными стенами). И я вспомнила ее руки после игры: стертая кожа на кончиках пальцев, спиленные струнами ногти до самого мяса, но она продолжала играть до кровавых ран, как будто нарочно, назло. И — кому? Мне ли? Себе? Гааре? (И, пытаясь не думать, не искать взаимосвязи: на ней мое лицо, на мне ее лицо) Неджи? Я не помню, когда исчез этот звук. Может, я снова провалилась в сон: долго лежала, не понимая, сплю я или вижу себя как наяву. Когда я открыла глаза было светло. Мутное серое солнце неохотно светило сквозь тучи, ветер ерошил страницы разбросанных книг. Из общей кухни я разобрала полусонное ворчание соседок. Я сбросила одеяло, посмотрела на ноги, и не увидела ни одного рубца, ни одной раны. “Все тебе приснилось” — вздохнула я с облегчением. Я поднялась на ноги, совсем забыв что не высыпалась, и что от разболевшейся по утрам головы меня могло начать тошнить. И едва сделал шаг к окну, я завыла от острой боли. Как ни рассматривала Сакура мои ноги, так ничего не смогла найти. Сначала она смотрела на меня снисходительно, думала, что наступила на что-то острое. Но за короткий осмотр ее взгляд терпел невероятные метаморфозы от неуверенности до сомнения, и затем остановился на мне с подозрением от которого мне стало не по себе. И тогда она спросила меня напрямую: — Тен-Тен, скажи мне честно... Я знаю, ты человек умный, понятливый, соображаешь дай боже, и мой вопрос превратно не истолкуешь — надеюсь по крайней мере. Так вот, скажи, ты с собой ничего странного не делала? — Делала — что? — пробурчала я, сжавшись под ее пристальным вниманием. — Ну, резалась например? Это только пример! — резко отчеканила она, когда увидела, что я стала вырываться из ее рук с испуганно вытаращенными глазами. А потом, вздохнув, стала успокаивать пока я не принялась яростно отнекиваться: — Ну ладно-ладно, прости, невпопад сказала. Может, ты стала чаще по неосторожности падать, задевать вещи, ударяться… Я напряглась, подумала, попробовала вспомнить, но напрасно. В голове словно застыла черная стена, в которую я напрасно ломилась. Это напоминало мне состояние, будто бегу во сне, медленно продираясь сквозь встречное давление как по вязкой грязи. Казалось бы, мое тело не может стать моим врагом, это нелогично, противоестественно. А память отказывалась мне давать подсказки. Все хорошо, тебе все только кажется… — Не помню. — Или, может, ты принимала что-то? — Я не пью, если ты об этом, — я начинала понимать, что она пыталась узнать. Что из двух: либо я вру ради внимания либо я приложилась к бутылке и словила приход. — Может, тебя кто-то обидел? Запугал? Я отодвинулась назад, съежившись. — Да нет, с чего бы? — пробубнила, схватившись руками за плечи. Нестерпимо захотелось пить. Сакура промолчала, а ее строгий цепкий взгляд долго следил за мной. — Но все-таки ты в последнее время себя ведешь так странно, что уже страшно, не подменили ли тебя? — говорила она, не отводя от меня взгляда. — Ага, меня задушили и закопали на заднем дворе за оградой. А сейчас ты видишь моего близнеца, который играет лучший перформанс в своей жизни. — Да чтоб твои шуточки!... — пробурчала она и стиснула губы. Принужденность. Взглядом уставилась в мои ноги но без изумления, с полным пониманием и уверенностью, как будто смогла добиться какой-то особой ясности, которую не могла увидеть я. И стоило ей опустить взгляд, я наконец решилась на нее посмотреть прямо. Сакура выглядела как-то по-новому, словно в ней что-то поменялось, но я не могла понять, что именно. Она задумчиво опустила голову, и волосы у нее упали до самого подбородка. Но я все еще видела ее лицо, которое мне показалось таким удивительным, что почти не могла оторвать взгляд. Как будто в ней появилась сила, которую я не могла объяснить, жесткость и сталь во взгляде и маленькой ямке, появившейся между ее напряженными бровями. Как будто она сильно оказалась раздражена, и мне стоило бы испугаться этого ее нового лица, а я просто смотрела как на образ незнакомой гейши на шелковом свитке. Она надавила на мою стопу, растягивая то вперед то назад. Спрашивала, больно ли. И я, морщась и стискивая зубы, думала, пыталась понять, а больно? Больно ли в самом деле? Сначала, хотела кричать, чтобы Сакура перестала, в потом боль испарилась так, словно ее и не было. И мне казалось, что она вот-вот вернется обратно: стоит Сакуре перестать, отвернуться, исчезнуть, и я почувствую ее снова. И я попросила ее повторить, сначала неуверенно, потом настойчивее. — А так? — она надавила пальцем вдоль стопы, и я растерянно прислушивалась к своим чувствам, пытаясь найти, уловить этот первоначальный болевой импульс. Ведь не показалось же мне! Мне не могло показаться! Только пару минут назад я чувствовала будто ходила по лезвию ножа, и тут боль испарилась как предрассветный сон. — Никаких царапин и ран, — сказала она, резко отодвинувшись. Что-то в ее лице показалось мне знакомым, и мне захотелось поежиться. Может, дело в ее строгом взгляде, или в том, с каким лицом она выискивала раны на моих ногах. — Может, ты порвала мышцу на тренировках, а так я ничего не вижу. И оденься: смотрю на тебя, и мне самой холодно становится. Она отпустила меня, встала, и уже собралась выйти из комнаты. Но вдруг остановилась. — Я еще кое-что тебе скажу. Как принимать мои слова решай сама, понравится или нет… ну, принимай как знаешь. Мне невыносимо захотелось воды. — Многие состояния, которые ты переживаешь… ты знаешь, что они появляются не случайно. Все что с тобой происходит — это реакция твоего организма на… — она поспешно исправилась, — на известное нам событие. Бессонница, твоя острая тревожность, подавленность, бессилие… Вообще, это нормально, ведь с тех пор как ты ее похоронила прошло еще слишком мало времени. Только вот то как это проявляется у тебя выглядит как-то деструктивно, без продвижений и просветов. Такое впечатление, как будто ты сама себе хочешь навредить, или задержать себя в этом состоянии подольше. Осознаешь ли ты это сама или нет — не знаю. Это ты ты уже сама реши, а потом, спроси себя, зачем ты это делаешь? Может, эта информация тебе поможет. Она недолго смотрела на меня, наверное, надеялась высмотреть в моих глазах хоть каплю понимания. Я кивала с осознанным видом: поняла, приняла, спасибо. Но Сакуре этого словно не хватало, как будто мое понимание ей казалось напускным. — Может, у тебя есть ко мне вопросы? — осторожно спросила она. Недолго думая, я покачала головой. И она вышла, уже не зная что еще сказать, с застывшим на лице разочарованием. В полумраке вестибюль в нашем учебном блоке, напоминал заброшки из китайских промзон, куда ходила бы ребятня чтобы испытать острые ощущения. Такое бывает странное свойство у темноты, когда пропадает визуальная ясность — даже обжитая квартира показалась бы покинутой. Еще на лестничной клетке, когда от нашего этажа меня отделяло еще два-три пролета, все чувства внутри натянулись как тетива, и я двигалась вперед, словно держа руку на пульсе. На нашем этаже было холодно — это первое что мы чувствовали, оказавшись здесь. Влажный осенний ветер, от которого снаружи слегка наливались кровью щеки и пальцы рук, внутри обдувал острым ледяным холодом, как зимой. Серое небо уставилось на нас из-за пустых оконных рам, снова напоминая о том, что все ждут дождь, а его все нет. За ночь успели убрать остатки разрушения, сняли фотографии со стен, собрали осколки стекла, отколов от окон большие куски чтобы никому не свалились на голову. Только стеклянная пыль тускло мерцала в свете серого обессиленного солнца. Никто из студентов не задерживался там, что, впрочем, было объяснимо: вестибюль оказался под прицелом ветра, дующего с трех сторон. Мне тоже хотелось уйти поскорее. Мой взгляд остановился на постаменте. Ее портрет неизменно смеялся над моим озадаченным лицом, встретив меня на том же месте что и всегда. И тогда взгляд обратился в пол, ствдливый, будто меня поймали на плохой мысли. Прошло мало времени, ее прах еще не остыл, портрет висит столько времени, сколько необходимо человеческой душе упокоиться, а я все поднималась каждый день с надеждой, что, может быть, ее там больше не будет. А цветы все так и не убрали. Странное дело: их как будто и не трогали совсем, хотя давно бы пора. И снова у ее портрета, возле курящихся благовоний лежала свежая лилия. Я поймала себя на мысли, что среди увядших цветов я не видела лилий, хотя всякий раз когда проходила мимо замечала новый цветок: белый и пахучий, словно его срезали, едва он распустился. Кто-то бережно менял цветок лилии каждые несколько дней. Мне стало интересно, неужели, этому человеку деньги не на что тратить? — Еще не убрали? Вот же дурость… Я повернулась. Мацури насмешливо дернула бровью и высокомерно тряхнула головой. Или, она только хотела казаться высокомерной, выставив перед собой стену из пренебрежения неизвестно зачем. Мне казалось иногда, что она пыталась на себя обратить внимание, что в ее словах сквозил какой-то важный подтекст, который она пыталась донести, но вместо этого либо напускала на себя насмешливую гримасу, либо отворачивалась с раздраженным видом и молчала как непослушный ребенок. — Наш народ сходит с ума: взяли курс на “к черту” и радостно покатились туда кубарем. Тысячелетия развития цивилизации и техники свелись к тому, что окна, лопнувшие на одном-единственном этаже десятиэтажного здания, приписывают не богам и бабайкам, а землетрясению и терактам, а как убрать завядшую труху — так нет, духи разозлятся. Она засмеялась с видом, словно приглашала присоединиться к смеху, и я, чтобы не обидеть, выдавила вежливый смешок. — Похоже, ты многое что знаешь. Можешь еще что-то сказать? — А что Тен-Тен-сан хочет узнать? — Да хоть про это, — я кивнула на памятник. — Зачем духам злиться? В чем драма? — Наши думают, что Мэй Ли восстанет из могилы и разнесет блок если мы тронем хоть один цветок на ее памятнике. Тен-Тен-сан ведь помнит что случилось вчера, если только не наблюдала за всем, так сказать, с первых рядов! Она смотрела на меня внимательно, словно пыталась увидеть мою реакцию. Но, так и не увидев то что хотела, напустила на себя безразличие. — Говорят, она еще здесь и наблюдает за нами. Но это врядли — здесь воняет так, что сюда и дух не сунется. — А кто говорит? — Наша тайная троица, кто же еще? — усмехнулась Мацури. — Они набрали четвертого. Ты знаешь, кто это? — Не знаю. Задай еще вопрос. По насмешливо блеснувшим в темноте глазах, я поняла: все она знает, просто не хотела говорить. А я не хотела радовать ее расспросами, которые она так сильно ждала. До этого столкновения я могла себе вообразить о Мацури что угодно, но теперь я была уверена — она что-то от меня хотела. — Ей кто-то приносит цветы. Ты видела кто это? Вдруг она расхохоталась. — Тен-Тен-сан, вы ведь смеетесь надо мной! Не может быть чтобы вы говорили об этом серьезно! — смеялась она с видом будто смахивала слезы, хотя ее глаза были такие же сухие как мои. Мне не понравился ее ответ. — Значит, ты видела? — Да мы все видели! — Все — это кто? — опешила я. Ее улыбка показалась мне страшной. — А вы спросите у Наруто-куна: он и расскажет, и покажет. — Зачем? — Спросите, — предложила она с участливым заговорщическим видом. — Хорошо, спрошу, — согласилась я, в благодарность склонив голову. Я думала: почему именно Наруто? На мгновение я задержала на ней взгляд. У нее было серое лицо, застывшее и усталое, как истаявшая восковая свеча, прозрачные белесые глаза как у человека запуганного, который увидел что-то страшное. Я дала ей пару мгновений, чтобы задала свой вопрос, но она молчала. Заговорила она только тогда когда я повернулась и собралась уходить: — Спроси еще что-нибудь. — У меня нет больше вопросов к Мацури-чан. А у Мацури-чан есть ко мне вопросы? — Один только. Тен-Тен-сан не обидится? — Нет, не обижусь. Спрашивай. — Зачем Тен-Тен-сан разбила вчера окна? Я рассмеялась. Мацури, будто повторив за мной, ярко улыбнулась, и словно вся загорелась изнутри. — А от скуки. Что еще оставалось ей говорить, чтобы не скатиться в грубость: “Боже ж ты мой, девочка, иди гуляй”? — А зачем вы ходили к Гааре-семпаю? Тоже от скуки? — А откуда Мацури-чан об этом знает? — я чувствовала, что мой смех стал нервным. — Я просто знаю. — Нет, так не бывает. Информация не попадает в голову сама по себе: либо Мацури-чан ее узнает от кого-нибудь, либо она добыла ее сама. Если первое, то я бы хотела проверить источник, если второе, то я бы хотела узнать, что именно Мацури-чан видела. Так что из двух? На презрительное выражение у Мацури не оказалось сил. Она смотрела на меня растерянно, словно бы затравленно, вздыбились карманы ее толстовки — сжала кулаки. Она не спешила отвечать и я повторила вопрос: — Так что из двух? Она резко отвела взгляд, зло стиснула и облизнула обветренные губы. Я видела болезненное возбуждение на ее лице, видела, как тяжело напряглись ее плечи под слоями одежды, оцепенела передо мной, но я продолжала так стоять, безразлично глядя в ее лицо. Наверное, она бы предпочла чтобы я насупилась на нее копытами как разъяренная кобылица, начала огрызаться и пытаться поймать ее, Мацури-чан, на какой-нибудь гадости вроде подглядывания в щель. — Значит, Тен-Тен-сан не отрицает… — Отрицает — что? Что я отрицаю, Мацури-чан? Ты выглядишь как человек, который знает много всего. Может тогда сама мне скажешь, зачем я ходила к семпаю? Но ответить она не могла или не умела. Она наверняка все видела: проследила за мной от аудитории до ее кабинета, увидела все что ей нужно было, а потом убежала, оставив меня справляться с обезумевшим Гаарой в одиночку. Возможно, испугалась? Тогда я не могла ее винить, я бы, наверное, тоже была в ужасе. Возможно, она неправильно все поняла, и пришла издеваться надо мной? Но почему-то я не могла никак поверить в то что Мацури была на это способна. Я представляла ее совсем другой. Она могла мне нравиться или не нравиться, но еще никому вреда не причинила. Чего она пыталась добиться от меня? Она не отвечала, так и стояла, избегая моего взгляда. Я повернулась, и тогда она двинулась ко мне с красными судорожными глазами. Я поймала ее руку за запястье раньше чем Мацури успела схватить меня, и только пойманная, когда ей не осталось отговорок для прикрытия, она наконец сказала: — Не приближайся к нему! — К нему — это к кому? Она молчала, стиснув губы, и долго не решалась смотреть мне в глаза. А когда все-таки решилась и подняла на меня пустой взгляд, тяжело отчеканила: — Ты сама знаешь. Снова посмотрела вниз. Она избегала смотреть на меня. — Гаара? — Просто не приближайся! — резко зашипела она, словно пыталась заглушить эхо от моих слов. — Он что-то сделал тебе? Она засуетилась, попыталась выдернуть руку из моей хватки. — Мацури-чан, что он сделал? Он запугал тебя? — Отпусти! Я попыталась заговорить с ней, уверить, что не собираюсь болтать и распускать слухи, обещала, что смогу ей помочь. Но она не слышала меня, стала срываться на крик и вырываться так яростно, что казалось, она совсем потеряла связь с реальностью. Мне стало неловко: Мацури вела себя так, будто я хотела ей причинить боль. В этой драме, развернувшейся на глазах десятков студентов, я заняла место главной стервы, которая домогалась до бедной тихони. Не было сомнений, что Мацури нас видела, иначе она бы не говорила со мной, и все продолжала бы зубоскалить и ухмыляться издалека. Мне нужно было с ней поговорить, чтобы объяснить ей, что она видела. Но я стала понимать, что она не говорить пришла, а угрожать. Но — зачем? Что я ей сделала? Я дала ей освободиться. Мацури отшатнулась, еще бледнее чем прежде, дрожа словно бы от бессильной злобы. — Ты больная! Не приближайся ко мне больше! — выпалила она и торопливо засеменила в восточное крыло. Я не стала ее останавливать. В дверной раме опасно качнулся осколок. Мой взгляд продолжал останавливаться на вещах вокруг: блеклое отражение моего бесчувственного лица на глянцевой поверхности ее фотографии со злорадной ухмылкой, шепчущиеся за мной студенты, которые, наверное, хотели бы забыть о том что видели не меньше чем я сама. Опустила взгляд на груду цветов, и в моей голове поселилась идея, как наконец прогнать это тупое оцепенение, которое я подхватила от Мацури. В покинутой много лет назад учительской кладовой, которая всегда стояла перед нашими взглядами незапертой и полная хлама, я нашла большие мусорные мешки, похожие на те, куда сваливают опавшую листву осенью. Я решительно загребла свою находку и направилась в вестибюль, пугая всех вокруг быстрым шагом и, наверное, злым раздраженным взглядом. Я остановилась перед портретом матери, трижды поклонилась, прошептала: — Мам, прости. Но в самом деле попахивает. Тогда я принялась заталкивать цветы в мусорные пакеты: свежие цветы, цветы срезанные день-два назад, с размякшими белыми лепестками, засохшие букеты недельной давности в бумажной обертке, заплесневелые розы, когда-то красные и душистые, как сытые розовощекие девицы с Дуньхуанских фресок. Теперь какие это девицы? Это — сухие полуразложившиеся висельники, о которых забыли как о мусоре. Не было смысла оставлять цветы что покрасивее, цветы что пышнее, которые выдержат еще пару дней — все равно они все высохнут в этой братской могиле, все равно все мы туда попадем. Зачем здесь эти цветы? Что это за странное подношение? Что за странная манера дарить женщинам цветы? Это не те цветы, которым так трепетно любовался Басё под плетнем, боясь потревожить естественный ход жизни. Это не та трогательная ускользающая красота, которая является перед глазами как мираж на одно короткое мгновение и задевает душу так, что долго мучаешься, только вспоминая этот единственный момент соприкосновения и пытаясь его уместить в трех коротких стихотворных строках. Это просто мертвый бесполезный трофей, знак уже совершенного ритуала, который безропотно засыхал в вазе. В эпоху самураев, воины приносили своему господину голову врага в знак победы. Это был ценный предмет, знак гордости, силы, доблести, хотя это была всего лишь голова, которая гнила и разлагалась. Чем же отличается тогда казненный цветок в красивой обертке от головы мертвого воина: что тот трофей, что этот… Чем отличается цветок у ее портрета от ее самой, лежащей в гробу, такой же казненной и срезанной, высыхающей в темноте и тесноте? Должно быть, груда сваленных у ее портрета цветов — достойное жертвоприношение для умершей женщины, которой приходилось теперь устраивать свой быт в мире духов. В ее родной деревне, для умершей шаманки вырезали целый табун лошадей, а здесь ведь такое не провернешь, времена не те… Или эти цветы успокаивали тех, кто проходил мимо каждый день, внушая всем чувство совершенности, конечности — уже сделано достаточно, больше вовлекаться не нужно. И мне, наверное, не стоило вовлекаться больше. а я вовлекалась. Вовлекалась в этот негласный ритуал так как умела, переминая на компост все что попадалось под руку: и цветы, опавшие засохшие лепестки, и застрявшие между оберточной бумагой и полиэтиленом осколки стекла. На меня смотрели во все глаза и старались побыстрее ускользнуть мимо, наверное, шепчась, что дочь Такахаши умом тронулась. Наверное, тронулась. — Что, Мэй Ли, решила заняться общественно полезной деятельностью? — смеялся профессор Ибики, когда проходил мимо, рассекая лестничную клеть громкими армейскими шагами. Я звонко смеялась, отвечала что-то забавное, отмахивалась руками, мол, да это мелочь, пустяк, какая же тут польза? Профессору Ибики моя скромность понравилась: — Правильно, лучше уж заняться чем-то полезным чем киснуть, а то понавыдумывали вы все каких-то депрессий. Наши предки пахали и сеяли, переживали зимы, бури и цунами, и не было никаких депрессий. Я радостно кивала, улыбаясь от уха до уха: да, верно, какие только чудеса не выдумают, вы как всегда великолепно-проницательны. И он, мгновенно выросший на сантиметр, раскрасневшийся от гордости, прошел мимо меня с чувством выполненного долга. Я помнила, мама говорила: “Ибики особый человек, тип совершенно очаровательный именно потому что прост как постное масло. Ты его разозли — будет пыжиться как индюк, ты с ним соглашайся — на руках нести будет. Все эмоции написаны на лбу, и это так облегчает жизнь…” — Какая же ты злая, — шептала я, заталкивая цветы в мусорный пакет. — Про тебя он ведь говорил только хорошее. В ответ только раздался ее тихий смех. — Чего же ты тут одна, позови ребят! — удивлялась Куренай, процокав мимо меня на красных шпильках. Перед ней тут же бросились открывать двери молодые прыткие студенты. Я скромно опускала голову, говорила с покорным лицом и сдержанной улыбкой, что выполняю свой дочерний долг, и было бы некрасиво просить кого-либо облегчить мне задачу. — Дочерний долг, это, конечно, замечательно, но мешки сама не тащи: ты все-таки женщина. Ну как я могу вас ослушаться, профессор Куренай! “Не обольщайся ее добрым нравом: она первоклассный иллюзионист. Сначала она тебя убаюкивает своим тихим спокойным полуговором полушепотом (бывают ведь такие по-литературному возвышенные тихие голоса), потом она склоняет к тебя доверительным разговорам за чашкой кофе или бокалом вина в баре. Потом ты видишь, как она высокомерно смотрит на тех, кто бежит к ней с зажигалкой, едва она приставит сигарету ко рту. А потом ты выслушиваешь от нее причитания о том, что муж ее душит ревностью. Если ее когда-нибудь найдут с пулей в груди, ты не удивляйся…” Наверное, было какое-то особое очарование в ней, когда она говорила о нашем профессорском составе, что я ее слушала, забыв о книгах и конспектах, почти не думая о том, как ее слова звучали со стороны. Я никогда раньше не задумывалась о том, зачем она мне рассказывала это? Никогда не задумывалась, как она об этом говорила, и теперь, вспоминая, мне казалось, что она над всеми смеялась, всех считала ниже себя. А эти люди ей ничего не сделали. "Нет, наверняка я что-то упускаю. Она не могла быть такой…" — Давайте, помогу вынести, — заговорил Гаара, заметив как я поднесла к перилам два больших мешка. И тогда, я вспомнила, как однажды она сказала, выдыхая в раскрытое окно клуб терпкого дыма: “Я знаю, тебе нравятся такие: таинственные, с печатью благородства на точеном лбу. Не стоит: такие тайны, как правило, нелицеприятны”. Как в воду глядела. Я думала, что достаточно объяснила себе то что произошло вчера, но сердце все равно ушло в пятки. В моей голове пронеслась неуместная мысль, что на Гааре новая рубашка, накрахмаленная, выглаженная, от которой исходил приятный запах чистоты, скромные, почти незаметные запонки. У него были бледные руки и длинные словно бы паучьи пальцы с выпуклыми румяными костяшками. Такие руки еще называют “музыкальными”, и я бы легко представила себе как Гаара этими пальцами касался бы клавиш фортепьяно или зажимал струны скрипки. Он мне казался болезненным на вид, и не слишком развитым физически, но я бы никогда в жизни не подумала, что он мог бы без особых усилий удержать меня в захвате и почти задушить одной-единственной рукой. Ли, наверное, смог бы, но ведь он занимался боевыми искусствами с тех пор как себя помнил… — Семпай слишком добр ко мне. Это все пустяк, я сама справлюсь. — Я возьму, — безапелляционно заявил он. — Я справлюсь, правда. Но он не слушал меня совсем. Возможно, его совсем не волновало что после случившегося в кабинете, я не захочу с ним идти куда бы то ни было. — Я могу это сделать позже, когда мои друзья… — Зачем позже, когда можно сейчас? Есть время. Идем. Я натянула на губы улыбку, рассыпалась в многословных и благодарностях и поклонах, пытаясь придумать как вежливо уклониться от помощи чтобы его случайно не разозлить. Я украдкой посмотрела вглубь коридора, надеясь увидеть знакомых, но встретила только озадаченные взгляды других студентов. Тогда мне стало неловко, и словно поддавшись какому-то суетливому порыву, из-за которого мне хотелось резко дернуться с места и уйти — уйти хоть куда-нибудь, чтобы не стоять столбом и мяться в нерешительности от страха показаться смешной и глупой, неизвестности и собственных мыслей, я пошла с ним. Я забыла тогда о благоразумии: в голове как в тумане терялись мысли, и я осталась наедине с инстинктивной необходимостью сделать хотя бы что-нибудь. В такие моменты просыпалась тупая беспричинная уверенность, что ничего со мной произойти не может, которая заставляла тело нестись вперед на силе одного импульса. Я шла вниз по лестнице так быстро, что Гаара едва за мной поспевал. По дороге встречались люди, и это внушало мне уверенность — люди это хорошо, что он мне сделает на людях? Что он мне плохого скажет на людях? Гаара шел за мной молча, ни разу не проронив ни слова, с видом безразличным и почти что скучающим, как будто выполняет ежедневную обязанность. Я думала: какая самоотверженность, какой небывалый альтруизм, абсолютное бескорыстие. Как же сильно я покорена тем, что он ни с того ни с сего, просто так и с чистой душой решил помочь какой-то непонятной студентке, копавшейся в компосте как дура, вынести мусор, и с такой настойчивостью, что ее отказ бы посчитал чуть ли не оскорблением. Вероятно, это у него гороскоп такой на сегодня, новая повестка дня: “помоги ближнему своему”. Он заговорил со мной только когда мы прошли мимо пожарного входа, где проходила самая короткая дорога, соединявшая два университетских блока, зашли за курилку, отделенную кирпичной стеной. Вокруг не оказалось ни души — уже начались лекции, по вибрации телефона в моем кармане я поняла, что Ли искал меня. К соседнему блоку примыкала музыкальная школа, из которой доносилась какофония звуков от тяжёлого грохочущего камнепада из фортепианных аккордов, лихорадочного скрипочного бреда казавшийся мне отзвуками чьего-то ночного кошмара, и звонкого повизгивания эрху. Я хотела поблагодарить Гаару и уйти побыстрее, но вдруг он совсем озадачил меня внезапным: — Вы боитесь меня. — Интересное заключение, — затараторила я, пытаясь показаться веселой. — Вы выбрали самую людную дорогу, держались от меня особняком, смотрели на меня будто следили за каждым резким движением. Даже решили спуститься по лестнице, хотя тащили тяжелый мешок, только бы не остаться со мной наедине. Это наталкивает на выводы, что вы меня боитесь. Я вспомнила как Неджи отвечал в такие моменты: непринужденно признавал то, в чем его пытались уличить, без извинений и встречных обвинений. Я пыталась вспомнить то выражение какое он тогда принимал на себя: расслабленные черты лица, уверенный открытый взгляд как у человека совершенно честного, у которого душа чиста и прозрачна как роса, и казалось будто он улыбался, хотя на самом деле на губах эта улыбка не появлялась. Казалось, он был настроен на мирную беседу, но в глубине его холодного взгляда можно было найти тысячу причин его опасаться. Это выражение у меня получалось передать лишь отчасти даже после долгих повторений перед зеркалом. Я сразу же выдала заученную формулу: — Да, это так. И раз уж мы об этом заговорили — меня пугает то что мы здесь одни. Я надеюсь, вы отнесетесь к этому с пониманием, и мы вернемся в людное место. — Зачем вы тогда пошли со мной? — удивлялся он. А я удивлялась тому, что он удивлялся: как он не понимал, что я не могла отказать ему когда на нас смотрели со всех сторон? Аспирант, ассистент профессора и без пяти минут лектор — как он себе представлял этот отказ? На меня бы потом косо смотрели до самого выпуска. — Это уже неважно. — Если вы решили быть честной, то будьте честны до конца: почему вы пошли со мной? — Семпай, о чем мы сейчас говорим? К чему вы завели этот разговор? Это был один из его козырных приемов. Если Неджи не хотел отвечать, он всегда переворачивал вопрос верх дном: о чем мы говорим? Зачем этот разговор? Просто песня. Наверное, тогда я забылась. Забыла, что разговариваю с опасным нестабильным человеком, который мог бы взорваться как бомба от любого незначительного слова. Гаара поменялся в лице, и улыбнулся — но как-то ехидно, зло, как будто мои ответы его сильно позабавили, что вот сейчас возьмет и рассмеется. Глаза только не смеялись, отразив на холодной поверхности склеры черную тень от нашего блока. "...настолько черные, что казалось, эта чернота сгустилась и затвердела как стена, так, что в ней ты мог увидеть себя самого…" — Интересно: чем больше вы боитесь, тем яростнее нападаете. Вы правда похожи на мать. Я почувствовала что стало холодно. И в воздухе я смогла учуять странный сладковатый туман, на который я отвлеклась только чтобы не думать о Гааре. — Вы о моей матери хотели говорить? — Отчасти. На самом деле, я хотел узнать про ваш диплом. Профессор Такахаши была вашим руководителем, и теперь когда ее нет, вам придется найти кого-то другого. У вас уже есть какие-то идеи? Разложив у себя в голове образ Гаары, состоящий из множества ипостасей, я попыталась понять, какая из них тревожила меня сильнее: “Гаара отстраненный”, “Гаара ехидный” или “Гаара который думал о моем дипломе”? Я так и не решила. — Вы очень внимательны, хотя моя работа совсем этого не стоит. Неужели семпай мне хочет предложить вариант? — осторожно спросила я. — Да. — Семпай намекает на себя? — Да, я намекаю на себя. Это было обезоруживание, попытка опрокинуть на спину: ты думала, что я к тебе с войной, а я вот какой хороший, вот как о тебе забочусь. Ты будешь последней на земле стервой если проболтаешься о вчерашнем. Я застыла, не зная даже что сказать, и нужно ли? Но я чувствовала необходимость говорить, не допустить ни секунды тишины, иначе... Иначе я, наверное, с ума бы сошла... И я сглотнула, чтобы увлажнить сухое горло, начала говорить, выдавливая из себя вежливость по капле: — Разве аспиранты могут курировать магистерские диссертации? — Технически, да, могут, только как второй научрук. Главным научруком должен быть профессор. И, скорее всего, это сомнительное предприятие будет сопровождаться бумажной волокитой, которая измотает всем нервы больше чем сам диплом. Никто на такое не согласится. А в качестве бонуса получить тысячу поводов оставаться наедине с Гаарой, податливо подставив под его белы ручки свою шею? И еще тысячу поводов навернуться на биполярное настроение Мацури? Я сказала себе: Да ну его к черту! Лучше пойти к Ибики в производственные рабы. Он, конечно, завалит работой так, что не будет времени свободно вздохнуть, перечеркнет и заставит переписать половину текста, зато этот хотя бы веселый. — Я сомневаюсь, что наши профессора согласятся на такие манипуляции. Вы ведь из знаете: они у нас все консервативные собственники, своего протеже никому не доверять не станут, с руками отгрызут. Никто не позволит. — Вам не нужно искать другого профессора. У вас уже есть научрук. — Я не совсем понимаю… — Профессор Такахаши. Она все еще ваш куратор. Я долго молчала, не зная даже что думать, что чувствовать. Он говорил правильные логичные вещи, неоспоримые по смыслу, но какое странное ощущение у меня вызывали его слова. Мне вспомнилась терпкая темнота в ее кабинете вчера, пропитанная ее духами обивка старого дивана, я вспомнила как звенели струны под ее пальцами, и на мгновение мне показалось, что слышу их снова. И когда я узнала эту серебристую трель, доносящуюся из-за пожарной лестницы, я с трудом удержалась от того чтобы оглянуться. Я одернула себя: да все тебе кажется. Мало ли кто мог здесь играть? Тут целая музыкальная школа прямо по курсу! Но как теперь не думать, не вспоминать боль от розги на ногах, звуки пипы из темноты, мускусный дух, преследующий меня? Снова напало настроение идти, идти без цели и оглядки, только чтобы не думать, просто ни о чем не думать... — Спасибо что подумали обо мне, семпай. Но сейчас я не могу дать ответ. Давайте поговорим об этом позже? "Если ты не можешь найти в себе силы отказать, сделай себе отсрочку. Скажи, что подумаешь, и потом найди убедительный довод, — сказал мне когда-то Неджи. А потом прибавил как бы невзначай, заставив меня подавиться от возмущения: — Это будет довольно-таки по-женски." — Срок первой магистерской конференции приближается. К концу месяца у вашего куратора должна лежать на столе готовая аннотация с планом работы и предварительным списком литературы. На это нужно время, и скорее всего позже — будет уже поздно. — Да зачем такая спешка? Один-два дня не сделают разницы! — Верно, не сделают. Но я все-таки надеюсь, что Тен-Тен-сан подумает над моим предложением — подумает всерьез, потому что я чувствую, что вы уже настроены отказать. Тогда я поняла, что заговорила неправильно, слишком резко, и что давно пора уже уходить, а я все не могла сдвинуться с места, не могла придумать правильные слова чтобы дать себе возможность уйти. Холодное липкое ощущение окутало меня под одеждой. Я вспомнила ощущение от скрученных рук до острой боли. Закончились все слова. Осталась только злость. — Ты чего тут забилась? У тебя разве не лекция сейчас? — услышала я позади себя Неджи. Он смотрел на нас с Гаарой таким взглядом, с каким смотрят на ровную поверхность воды, или на серый асфальт — словно с беззвучным принятием. Как будто и не уезжал никогда. Только когда он приблизился ко мне, его ноздри дрогнули, как будто пытался унюхать, не курила ли я тут, спрятавшись за мусорным баком как школьница? Я быстро отвернулась, красная до ушей: и от того, что он мог подумать обо мне такую нелепую вещь, и оттого, что поймал меня в момент слабости. И оттого, что подошел так близко. Он поклонился Гааре как к равному, а тот лишь едва ему кивнул с отрешенным взглядом, какой у него получался сразу как только он входил в образ “Гаары-отстраненного”. И какая это была удивительная трансформация, мгновенная, будто ее переключили на пульте передач. Как будто весь разговор до этого был лишь моим бредовым сном. — Я слышал про ваше возвращение, но мы еще не виделись, и я не успел вас поздравить с поступлением, — сказал Гаара подчеркнуто вежливо, как он говорил всегда. — Я еще немногих повидал. А за добрые слова спасибо. — Теперь уже навсегда? — Так. — Наш народ редко уезжает. Любопытно узнать, как живут там, за морем. — Как и везде. Здесь люди, там люди. А человеческое у нас мало чем отличается от человеческого где-либо еще. Иногда поразительно, как много общего может быть между двумя людьми, живущими на разных концах Земли. Гаара смотрел на него словно бы участливым взглядом, по которому было бы сложно определить, проявление ли это вежливости или искренний интерес? — Можем потом увидеться и поговорить. Возможностей теперь будет много. Неджи опустил на меня взгляд. — А ты тут что? А я что? Я стояла в прострации, наблюдая за тем как ветер сдувал пепел от вдавленных в крышку мусорного бака сигаретных бычков и пыталась слиться с фоном. Голова болела, стопы зудели от неприятного жжения, на Гаару смотреть страшно, на Неджи — неловко. Неловко, но рассмотреть все что мне было нужно успела. Он интересно собрал волосы сзади, в скрученный пучок, какие я иногда видела у ребят с длинными дредами. Его лицо тогда становилось как будто более взрослым, строгим и почти теряло эльфийскую смазливость. У него и взгляд казался другим, цепким и острым как у коршуна, и эта новая хищническая черта казалась такой непривычной но такой… красивой… Мне хотелось на него злиться, но вместо этого чувствовала одно облегчение. Он появился вовремя: еще минута и у меня бы сдали нервы. И, наверное, я бы как вчера согласилась на все, лишь бы от меня отстали. — Да я, так, ненадолго… Мы тут по делу, мусор выносили. Я неопределенно махнула рукой. — Какой мусор? — Цветы у памятника. Там набралась такая куча, что проходишь мимо, и только нос не кровоточит. Давно пора бы убрать. — Уборка, значит? Я кивнула. — Тен-Тен-сан всегда трепетно относилась к своей матери. Такое уважение принесет ей светлую карму, — сказал Гаара. — Инициатива в самом деле достойная. Только чего же ты тревожишь Гаару-семпая? Это выглядит самонадеянно и высокомерно. Я вот тоже думала: чего это я его потревожила? Нагло вытащила за руку, загрузила работой по самую макушку, заставила самого со мной таскаться как с писаной торбой. А он все брыкался и отпирался, трясся в панике где-то на шкафу: вот прямо так сильно идти не хотел. Эх ты, Неджи-кун... — Гаара-сан, моя подруга ведет себя очень бесцеремонно, прошу за это прощение, — он снова поклонился. И я, вся такая стыдная, бесцеремонная и высокомерная, согнулась в поклоне вслед за ним. Раз Неджи-семпаю показалось что мое поведение стыдное то чего уже отвечать поперек? Он старше, ему виднее, а отпираться на глазах у Гаары неприлично. — Я совсем забыла про уважение к старшим. Надеюсь на ваше прощение, семпай, — пролепетала я, когда заметила, что Гаара собрался возразить. — Не стоит стыдиться за поведение Тен-Тен-сан, она меня ни о чем не просила. Я посчитал себя обязанным помочь ей, потому что при жизни Такахаши-сама была добра ко мне. Гаара обратился ко мне с полупоклоном, его глаза сверкнули странным мутным светом. — Вот оно что, — добродушно ответил Неджи, что было удивительно. Его улыбка совсем добродушной не казалась. — Тогда я поспешил с выводами, извиняюсь. Но он не выглядел как человек, которому было стыдно за ошибку. Скорее, как человек, который получил нужную ему реакцию. Наверное, провернул очередной маневр в своем стиле, развернул какую-нибудь партию го в мире идей, играя на чужих нервах как на струнах. Интересно, на этот раз что он сделал? Я чувствовала, что должна что-то сказать, но все не могла из себя выдавить ни слова. Молчание прервал Неджи раньше чем оно стало неловким: — А впрочем, я должен был с вами встретиться по одному делу. Сарутоби-сама просил. У вас есть время? — Есть. Пройдем. — Гаара кивнул и указал на боковой вход. Он прошел мимо меня, тень слетела с его плеча как подстреленный ворон. И обернувшись ко мне, сказал напоследок: — Подумайте над этой возможностью. Давить не буду, решение за вами. Жду от вас ответ положительный или отрицательный — я должен знать к чему быть готовым. Договорились? — проговорил он таким тоном, словно примет со смирением любой ответ. Сквозь сковавшее шейные связки отупление я заставила себя повернуться к нему лицом и поклониться: — Да, семпай, договорились. — На удивление, мой голос прозвучал уместно ровно, по-деловому. И лишь когда он повернулся ко мне спиной я смогла вернуть себе привычное дыхание. Я качнулась, и мне пришлось прислониться плечом к мусорному баку. Этот разговор забрал слишком много сил. — Замерзнешь. Зайди лучше внутрь, — тихо сказал Неджи. Я хотела ему сказать, чтобы он с Гаарой был осторожнее, чтобы не провоцировал его. И сказала бы еще, что на самом деле, я сама тут бы справилась сама, мне не нужен защитник. Потом, немного подумав, я бы добавила, что на самом деле вообще я не курила, и вчера я это просто сказала невпопад, по глупости. И что ему было к лицу когда он собирал волосы наверх — если он этого нахватался из-за моря, пускай носит дальше. А потом бы послала его к черту: зачем он вообще уехал? Хлесткое жжение на ногах. Сжатие рук. Гаара стоял в дверях, стараясь не смотреть на нас. Тактичность. По крайней мере, теперь я его узнавала. А я все задерживала Неджи непонятным молчанием. Может, я на его красоту повелась? У нас многие девушки так сходили с ума по парням в старшей школе. А Неджи еще и читал стихи красиво, играл на гучжене, общался с вежливой снисходительностью — девочки любят, когда мужчины к ним холодны и держат дистанцию. А впрочем, не все ли равно? Нужен мне он был или нет, надо держать себя в руках, не дать себе улететь опять, вести себя достойно. Не как вчера. — Спасибо, Неджи-сан, — шепнула я, склонившись. Он поднял руку, будто хотел дотронуться до моего плеча, но передумал, отстранился и пошел вслед за Гаарой. Он сказал напоследок: — Здесь дует. Не стой долго. И я надеялась, что прозвучал финальный аккорд, и на сегодня наша мизансцена закончилась: можно успокоиться, снимать грим и продолжить жить привычной жизнью, надеясь, что все произошедшее окажется неправдой, сном. Но оказалось, что действие закончилось только для меня, и на самом деле балаган продолжался в пределах моей слепой зоны. Глупо было надеяться, что мир заканчивается там, где я ему приказала закончиться, и что он останется в состоянии покоя пока я наконец не пойму что буду делать дальше. За весь день я оббегала несколько профессоров, надеясь поскорее решить вопрос с кураторством. — Прости, Тен-Тен-чан, у меня уже набралось столько студентов на защиту, что еще одного не потяну, — с мягкой досадой говорила Куренай, и ее взгляд казался таким проникновенно-печальным, что казалось, она ужасно оплакивала невозможность меня к себе принять. — Сейчас все профессора так заняты, что думаю, им будет трудно потесниться. Может, примешь во внимание кого-нибудь из аспирантов? Ах, как же я сама не догадалась, профессор Куренай! С Ибики было сложнее. Мама говорила, что защищаться у него — все равно что ходить по минному полю, что перечеркнет пол-работы и отправит искать ошибку без намека на подсказку, что до слез он сможет довести даже взрослого мужчину со стальными нервами. А я, похоже, либо была совершенно отчаявшейся, либо любила страдать. Его не просто надо было заставить себя слушать, а поймать его интерес. Поэтому я с порога вывалила ему список всего к чему готова: боль, унижение, моральное насилие, вывернуть душу на бочку, вести его каталог… — Заманчивое предложение, Мэй Ли. Сразу видно что кишка не тонка. И, значит, слушаться будешь, да? И даже за каталог возьмешься? Мда, заманчиво, заманчиво… Вот только где ты была полгода назад, м? Теперь в лаборатории мест нет. Это был провал. Но и после этого поражения я не сдалась и направилась прямиком к старику Сарутоби. Первые полчаса я слушала рассказы о том, как он летел над Тихим океаном в году так сорок первом, потом про его житие в качестве агента под прикрытием во Вьетнаме в пятидесятых. Он загрузил мой мозг так, что после первой чашки чая я забыла, зачем вообще к нему пришла, слушала его, глядя во все глаза и думала: "ну нифига же себе…" А когда проснулась, поняла что уже успела раз десять прослезиться, а я и не заметила. — Я хотела вас о чем-то спросить, Сарутоби-сама. Похоже, я осталась без научрука, и наши профессора, кажется, не могут помочь мне. Он посмотрел на меня мягким понимающим взглядом и развел руками: — Мне очень жаль, Тен-Тен-чан. Я тоже занят по самую седину. Могу помочь с рекомендациями, но моя помощь едва ли окажется существенной. Твоя тема очень интересна: этикет меча, ритуалы самурайского поединка, эпоха Токугава. Это была любимая тема твоего отца между прочим. Но все это — мимо моей специальности. Я поникла. Похоже, я возлагала на него слишком много надежд. — Спроси кого-нибудь из аспирантов. Они, конечно, только с бакалаврами занимаются, но думаю, это не проблема. Вот например наш Гаара, у него опыта больше чем у других. Попроси его. Он не откажет, и практику организует. А бумажный вопрос решим. Я промолчала. — У тебя есть сомнения на его счет? Казалось бы, вот шанс рассказать что случилось, шанс сбросить этот ужасный груз, который преследовал меня. Добрый участливый взгляд старика словно говорил, что он готов выслушать все что у меня есть на душе, но чем больше он смотрел, тем больше я теряла решимость. И вдруг я начала сомневаться в собственной памяти: а было ли вчера что-то? Случилось ли это удушение на самом деле? Ведь не мог старик Сарутоби ошибиться в человеке: сколько всего он увидел за свою жизнь, сколько войн пережил. Если бы у нас работал псих, он бы в первую очередь об этом узнал. Неужели, я возомнила себя умнее его? И тогда, устыдившись собственных мыслей, я покачала головой: — Нисколько, Сарутоби-сама, просто… с ним иногда трудно общаться. Я боюсь, что дело у нас не пойдет. — Правда, Гаара-кун себе на уме, плывет по своему течению. Он практичный человек, в первую очередь думает об эффективности. Конечно же он не будет с тобой говорить обо всем на свете. Я опустила взгляд на свои кулаки. Если бы дело было только в этом… — К тому же, для того тебе не обязательно встречаться с ним напрямую: все вопросы по диплому можно решить по почте, в чатах. Ты ему текст, он тебе правки. А ведь и правда… И как же я не додумалась раньше? Из кабинета старика Сарутоби я вышла без надежд, но уже более спокойной. Если выбирать не из чего, и все-таки придется иметь дело с Гаарой, я постараюсь, чтобы наше общение проходило на моих условиях. Осталось только понять, как это сделать. "Надо спросить Неджи, — говорил разум. — Он умеет ставить условия, он научит." Но мне не хотелось поддаваться этой мысли: я что, сама не справлюсь? Своей головы нет на плечах? Почему я постоянно должна полагаться на одного Неджи? Кто он мне вообще? Брат, сват, муж? И почти возмущенная неуместными мыслями двинулась вперёд. В коридорах оказалось тихо как в гробу, как будто все люди, собравшиеся в студенческой комнате, сидевшие на полу, наглухо закрывшись экранами и наушниками. Раньше мне была приятна тишина, но теперь я бы порадовалась шуму — пусть будет это лишнее внимание, пусть говорят о неудобных вещах, но это дало бы чувство надежности, какого-то присутствия. Люди вокруг казались мне существами из другого мира, которые проживали свою обычную жизнь не подозревая, что они появились передо мной смутным призрачным видением, что я их вижу и могу следить за ними. Или это я оказалась призраком который мечется из тени в тень, незаметная для всех существовавшая на границе сна и яви? И я бродила по коридору незаметная для всех и чужая. Как будто и места мне здесь не было. — … если только не допустить, что она кому-то насолила… — услышала я голос, доносящийся из студенческой комнаты. Наш студенческий угол располагался рядом с библиотекой, у самого конца коридора, обычно отделенный стеклянными дверями, а теперь открытый со всех сторон, у всех на виду. От самих дверей остались одни металлические петли. Странно было теперь видеть это место неогражденным: пропали уют, ощущение защищенности, интимности, а теперь и каждое сказанное внутри слово начинало отдаваться от стен глухим эхом, которое слышалось на другом конце коридора. Там, у заваленного буклетами стола сидела тайная троица из великовозрастной школьницы, великовозрастной куклы и обыкновенной яндере. Я замедлила шаг. Наверное, во мне сыграло обыкновенное праздное любопытство, хотя видел бог — я знала, что ничего хорошего от них не услышу. — Насолить — кому? — скептически спрашивала кукла великовозрастная. — Да много кому! — вспыхнула школьница, переваливаясь через стол. — Ты вот помнишь как смотрели когда Мэй Ли говорила с министром культуры? Спорим, ее тогда весь состав департамента хотел бы пришить! А… а еще помните, когда в Акихабаре сделали арт-инсталляцию с ее глазами… ну, с фотографиями ее глаз… все Такахаши чуть ли скандал не устроили! И, кажется, она пыталась вытрясти из Такахаши свою долю наследства от бывшего мужа? Старуха Такаши вообще считала, что Мэй Ли виновата в смерти сына, что сама его чуть ли не под колеса толкнула! Вот тебе и мотив! — Убийство ради мести — самое банальное из убийств, это раскрывают за два счета. Такие убийцы самые неосторожные: врываются без плана, раз — головой об стену, а потом сыкуют и начинают жестко тупить. А здесь все идеально-чисто… — Ага, сейчас побежит старуха убивать сама: подберет все семь юбок, заправит калашников за оби, выпустит дымовую завесу и полетит в дело! Делать ей больше нечего, Юри-чан! Заказное это все!... А кстати, как она там умерла?... — Повесилась, — кукла пожала плечами. — Да где ей вешаться? Дом старый, стены бумажные, там цепляться не за что. Куда ты петлю навесишь? Ее сто пудов закололи! — Я фотки видела. Там крови не было. Повесилась. Она там кстати в халате была таком красивом, красном. А в чем ее похоронили, не знаешь? — А какая разница, в чем? — Да просто если этот самый халат в котором она была выставить на аукцион в даркнете, кто-то загребет целое состояние… А если оно еще и окровавленное будет… — Окровавленное, небось, под замком с вещдоками. — Жаль. — "Пищевое отравление", — процитировала яндере, строго отчеканив кажлое слово. На ее очках отражался яркий свет экрана телефона. — Едой что-ли подавилась? — скривилась девочка-куколка с жалостливым испуганным видом. Как это — никакой крови, никакой удавки! Не могла же она взяться за расследование такой банальной смерти! — Не знаю. Сказано, что отравилась. Таблетками наверное, так обычно делают. Если наглотаться транквилизаторами и успокоительными… — Да наверняка в газетах специально так написали, чтобы никто не задавался вопросами. А ее именно убили! Вот точно подослали к ней кого-то! Если бы это было самоубийство, она бы написала записку! Так ведь все делают! — Логично, — кивнула цундере, и поникла головой с задумчивым видом. — А ведь ты знаешь, что самое идеальное убийство всегда прикрыто под самоубийство. И они всегда запланированы на миллион шагов вперед. Ее заставили… — Тогда кто это сделал, кому это выгодно? — Да клановые это сделали! — Нет, это русские! — Надо узнать мотив. Потом узнаем, кто. Жаль, что Такахаши не захотела к нам, только дело усложнила, — глубоко вздохнула яндере. — А может… — вдруг охнула школьница, и, наклонившись к уху яндере и принялась ей что-то увлеченно нашептывать. А мне стало невыносимо слушать этот бред. Но как я ни старалась думать об этом, я все никак не могла избавиться от этого странного желания прислушаться, вернуться и попытаться услышать все до конца, чтобы понять… понять что? Я не знала. "Идеальное убийство всегда прикрыто под самоубийство". Наверное, они сами это и придумали, и тут же сделали убеждение аксиомой, создав новый закон своей искусственной системы, основанной на пулевой очереди из их бредовых мыслей. Зачем доказательства, зачем проверять догадки, зачем вообще слушать других людей? Ясно же что в мире еще не родился ни один человек, умеющий пользоваться хоть одной мозговой извилиной! Ну, кроме них конечно! В их теории осталось только добавить доску для призыва и демонов чтобы подарить этой картине завершенность! "Какая же я злая, — удивилась я вдруг. — Когда я стала такой злой?" И, словно проснувшись, я подняла взгляд, и столкнулась с дверью ее кабинета. В маленьком дверном окне горел свет, на его мутной поверхности я увидела два силуэта. Я услышала голос Гаары: — … Перефразируй здесь и здесь — написано слишком сложно, и не сразу понятно о чем говоришь. Старайся писать все намного проще, комиссия это оценит выше чем сложносочиненные конструкции. Ко второй главе тоже допиши во вступлении про концепты которые ты использовала и как ты их применяла. Хватит трех общих предложений. Уже начинай писать библиографию: если оставишь ее под конец, будешь с ней мучиться целыми днями и потеряешь много времени. Сделаем так: ты мне пришли список, а я отредактирую. — Поняла, — ответила Мацури. Значит она там, с ним. Повисло недолгое молчание, прерываемое шорохом и резким писком металлической молнии. Мне казалось, я почти вижу эту картинку под глазами: Мацури сидит перед ним, неторопливо собираясь, и надеясь выудить еще один момент чтобы подольше остаться. Гаара опускает голову на скрещенные ладони и смотрит на нее словно сквозь, не видя. И его голос вдруг зазвучал так мягко, что его обычный суховатый тембр стал почти нежным, снисходительным: — Первая глава у тебя вышла добротная, а вторую главу как будто писала не ты. Что случилось? Ты опять за свое? Она замолчала. Я представила себе, как она щурила глаза, словно пытаясь подобрать нужные слова, и злилась потому что не получалось. И вдруг послышался грохот, будто она вскочила с места, откинув стул. — Я всего лишь пыталась помочь! Гаара-семпай, я не хочу вмешиваться в ваши дела, но после всего что случилось… Я не могу смотреть на это спокойно, не могу смириться что вы все еще ей позволяете… — Сядь. Успокойся, — Гаара приказывал ей мягко, как неразумной. — Вы не воспринимаете меня всерьез, наверное, думаете что я несу бред… — Я только думаю, что тебе стоит сконцентрироваться на своей работе. Остальное тебя не касается. И не стоит приходить к Такахаши-сан с угрозами, это ничего не изменит. Я уже давно хотела уходить, но когда услышала свое имя, не могла уже сдвинуться с места. С чего вдруг они решили обо мне говорить? Откуда он узнал? А впрочем, это глупый вопрос: нас видело много людей, наверное, услышал от кого-то. — Она уже наябедничала? — Вопрос закрыт. — Почему вы ее защищаете? Она не может не понимать что делает. Она не может не знать насколько это мерзко… Я почувствовала что начинала медленно закипать. Да что же я делаю? Что я знаю? — Вопрос закрыт, — сказал он с холодным нажимом. Услышав этот тон, было бы сложно что-либо возразить. Не смогла возразить и Мацури. Я не слушала больше о чем они говорили, а потом мне стало совсем некогда об этом вспоминать. Я думала что, наверное, та самозабвенная защита которой Мацури окружала семпая, нормальна. Безграничное уважение к человеку, которого считала лучше себя самого, благодарность за доброту, которую иногда не от каждого дождешься — это может вскружить голову. Но ее чувства уже переходили границу допустимого. Это был слепой фанатизм. Конечно, она меня не слышала тогда, и не смогла бы услышать. В ее голове Гаара святой как Будда, а все кто стали причиной его помешательства — зло в чистом виде. Это уже не исправить. И с этим мне тоже стоило смириться, все это было понятно… Но какого черта?... Какого черта я должна с чем-то смиряться? Какого черта мне ни с того ни с сего начинают выставлять какие-то счета и что-либо требовать, как будто я по гроб жизни кому-то обязана? Я выбежала на пустую лестничную клетку, почти не видя ничего перед собой, не слыша, с каким яростным грохотом захлопнулась за мной дверь. Все еще пусто, вокруг никого. Словно весь коридор — сплошная декорация на пустой сцене. Тронь хоть один элемент — все рассыплется в прах, как будто ничего из того что окружало меня — не реально. Впрочем, а реальна ли я сама? Кто я? Известно ли кому-нибудь что-нибудь обо мне? Кто такая эта Тен-Тен? Вот кто такая Мэй Ли я могу сказать: она была красивой, умной, от нее все были без ума, признавал ли это кто-то или нет. Она сделала блестящую карьеру для выходца из бедной китайской глуши, гадала по картам, считала себя ведьмой. И она умерла, вот, ей даже памятник поставили, цветы носили. И дочь у нее была: так себе, невзрачная, проморгаешься один раз и забудешь. Говорят, они похожи как две капли воды, что их почти невозможно отличить друг от друга. Различия, конечно есть: никто не отменял возраст, физиологические особенности, запах, но было ли кому принюхиваться? Было ли кому присматриваться? “... Нет, не равняйся на меня, Сяо Тьян. Я плохой пример…” “...кажется, я ее возненавидела…” Я приказала себе остановиться — один раз, два, но мысли все неслись, неслись вперед против моей воли. Мне казалось, что вокруг меня толпились люди (наверное, те которое из другого мира), что на меня все смотрят, и сколько бы я ни пыталась избавиться от этой мысли, у меня не получалось. Я решила уйти — только в пути мысли встают на места. Сделала шаг, и, казалось, я обеими ногами приземлилась на лезвие ножа. Я вскрикнула — громче чем хотела бы, упала, сбитая с толку. Но больше напуганная. По ногам полосами алела острая зудящая боль, от которой все тело вздрагивало как от удара током. Такое бывало когда били мокрой хворостиной, цепкой и изворотливой как остервенелая дикая кошка. Загорелись и старые раны, те самые которые не заметила Сакура этим утром, но теперь чувствовала так же ясно как божий день. “... а это большой грех…” “Тебе все кажется”. Я обернулась. В коридоре не оказалось никого. Пусто, серо, ветер свистел между четырьмя голыми стенами, из окон лился холодный пасмурный свет. И в судорожных ударах своего бесноватого сердца я узнала чувства последней бессонной ночи: сладость на губах, горячая испарина, растекшаяся между лопатками по трепещущей спине (“Здесь дует. Иди…” знакомым полушепотом, раскаленный жар искусанных покрасневших губ, три жгучие полосы и стальная липкая пленка на месте удара, замершее в груди сердце от злого предчувствия). Наверное, Сакура была права во всем, и я только раскручиваю свой стыд и раздираю свою душу на части, не позволяя ранам заживать. Это было похоже на те Ее лихорадочные припадки, когда она ранила свои пальцы о струны пипы ради одной только боли, ради этих кровоточащих ран. Что она делала тогда? Это было похоже на последнюю песню перед тем как броситься грудью на меч, это состояние казалось близко к наркотическому экстазу, который охватывал шамана, решившего сжечь себя в жертву богам. Она говорила иногда: “Я испортила твою кровь. Мы с тобой не должны были принадлежать этому миру”, и я, наивная, думала, что это все глупости. Но, похоже, это все дело в крови. Наполовину варвар, наполовину человек, причесанная с виду, с дипломами и паспортом цивилизованной страны, и все равно с этим первобытным припадочным инстинктом к падению вниз, вниз, к полной отдаче в страдании, в смерти, в жизни, в ненависти… А еще в гордыне — это был ее самый любимый грех. Только эта черта соответствовала миру, в который привел ее отец: если ты варвар, хотя бы будь варваром гордым. И откуда взялось это опьянение от медленного падения в пропасть? Что мне это дает? И тогда я снова встретилась с Ней взглядами, снова мне попалась на глаза эта Ее красногубая улыбка как у напившейся кровью упырицы: “а мне больнее, больнее!”. Я вспомнила свои глупые мечты: Неджи, молящий о прощении на коленях, и я хлестала его по щекам с плотоядным злорадством: “что, больно”? Как у той, другой. От боли было невозможно ни стоять ни двинуться. Я зажмурилась, тряхнула головой, прогоняя наваждение, но оно никуда не уходило. Ужасная фотография. Эта женщина, которая смотрела на меня насмешливыми злыми глазами не могла быть моей матерью. Ее холодное высокомерное лицо не могло бы смотреть с нежностью ни на кого, руки женщины с таким взглядом не могли бы подарить никому тепло. У нее нет никаких прав на меня, у нее нет никакой власти надо мной. Я поднялась на ноги, приблизилась к ее постаменту, шипя от боли и дрожащими руками опустила ее портрет фотографией вниз, полная какой-то неоправданной детской надеждой, что тогда все прекратится. И в самом деле, боль отступила. Не помню, сколько я простояла там, пытаясь укротить свои мысли, понять, что мне делать с этим новым знанием? Может секунду. Может, час. Я едва замечала ход времени. За окном все еще было серо, свистел ветер. Никакого шума дождя, никаких мыслей. Я заставила себя обернуться когда услышала что не одна. Из глубины дальнего коридора раздались шаги, и я, устыдившись своей трусости, подняла портрет на место. И, избегая возможности бросить на него лишний взгляд, собиралась уходить, но так и не смогла сделать шаг. С другой стороны коридора, у входа в западное крыло остановился Неджи. Прямой строгий взгляд, расслабленный как на променаде, он сделал пару шагов навстречу, обратив на меня внимание только когда оказался совсем близко. Он не говорил со мной, не делал никаких шагов в мою сторону, но казалось, наблюдал, что буду делать? А я не знала что делать. Просто пройти мимо, даже не кивнув? Это грубо. Улыбнуться сахарно-сладкой улыбкой и начать перед ним раскланиваться? На это не было настроения. Коротко поздороваться и уйти поскорее? Это будет выглядеть как провокация на какой-нибудь другой неловкий разговор. Я шагнула вперед, надеясь поскорее выйти на лестницу, задумавшись на мгновение: а как он сам бы поступил? — Как плечо? — вырвался мой вопрос. Я кивнула на его руку которой только вчера поймал осколок. Он дернул плечом, с таким выражением, будто удивлялся, как эта рана там оказалась? — как к досадливой помехе, на которую, в общем, можно было не обращать внимание. Пустяк. — Нормально. День-два — заживет, — отвечал он. Наверняка, если бы всю его спину пробило осколками, он бы ответил так же и даже не поморщился. — Как твоя бессонница? — А про это откуда знаешь? — Это заметно. Ли понял что у тебя затянулась бессонница с тех пор как ты впервые появилась на люди. У тебя глаза воспаленные, в расфокусе, опухшие налитые веки, судорожный взгляд. Беспокойно смотришь во все стороны. Человека с такими глазами я бы принял за наркомана. А Неджи не изменился: как любил блистать своей дедукцией, так и продолжал в том же духе. — Красота какая, — пробормотала я. — Так как бессонница? — День-два и пройдет. — И с каких пор длятся твои день-два? — не сдавался он. — А, ты это сейчас включил режим “папочки на полставки”: быть дома до темноты, ложиться спать после одиннадцати, не забыть надеть шапку в мороз? — Мы о чем вообще сейчас разговариваем? Это здесь при чем? Мне хотелось вспылить, накричать, что эта его забота уже давно не актуальна, что он не имеет право ни на какие “и с каких пор” в мою сторону. Но его вопрос оказался как чан с холодной водой, опрокинутый на раскаленную сталь, и я осеклась. И мое проклятое безрассудство соблазнительно нашептывало, что носить в себе злость к нему так долго и запрещать себе ее проявить — так жалко, так несправедливо… Я сказала себе: держи себя в руках, ты не будешь устраивать истерики посреди учебного блока. — Ты прав, ни при чем. Прости, — пробормотала я, покраснев. И решила, что теперь самое лучшее время уйти пока что-нибудь не натворила. Я сделала шаг вперед, и уперлась в его руку, которую он опустил передо мной на перила как шлагбаум. — Постой, ты ведь хочешь говорить, так давай говорить. Куда ты теперь бежишь? Я почти забыла, как хорошо он умел управлять голосом: говорить мягко и вкрадчиво, низким тоном, с нажимом выделять акценты так, что необходимые ему слова впечатывались на подкорке. “Хочешь говорить” — сказал он, и я была уже готова поверить, что я в самом деле этого хотела. — Не сегодня. В другой раз. — У нас что ни разговор то война: как с тобой ни заговоришь, ты заканчиваешь провокацией, наездом. Я не хочу с тобой бороться. — А ты не борись, — бросила я машинально, почти не думая — чувствуя одно только необходимость сказать хоть что-нибудь. Я собралась прошмыгнуть мимо. Тогда он преградил мне дорогу второй рукой, и зажал спиной к перилам. Кровь мгновенно отлила от моей головы, и сбитая с толку этим нечестным маневром, я не смогла сказать ни слова. Я подняла на него взгляд. Его лицо не выражало совершенно ничего, никаких эмоций. Спокойствие. Сдержанность. Сосредоточенность. Неджи был как актер без Оскара: у него были маски на все случаи жизни, которые мог бы менять как перчатки, несколько раз за день. Он мог казаться безразличным если хотел, мог демонстрировать дипломатичное дружелюбие, нейтралитет как состояние души. Но не в это спокойствие. В этот раз он разозлился по-настоящему. Краем глаза я уловила, как его ладони крепко стиснули перила, и под одеждой напряглись мышцы на его руках. Он наклонился, обратив ко мне стальной взыскательный взгляд, под которым порой чувствовала себя маленькой как рисовое зерно. Я хотела бы отвернуться, провалиться под землю, но вспомнила его же слова: “Никогда не опускай взгляд, это выдает твою уязвимость. Что бы ни случилось, продолжай смотреть, выдержи этот зрительный контакт, это даст тебе возможность сохранить свои границы. Вспомни самураев: если двое воинов встретятся на дороге, они будут смотреть друг на друга от первого столкновения до тех пор пока их пути не расходились. Если хотя бы один из воинов отвлекся хоть на мгновение, это — смерть. Противнику хватит и секунды чтобы снести ему голову.” Моя голова была бесценна, поэтому я взглянула прямо, глаза в глаза. — Я не хочу давить из тебя слова по капле… — А ты не дави! Тогда она заговорил со мной медленно и понятливо, с тихим тоном ментора, который пытается достучаться до ума недалекого подопечного: — Я вижу что ты делаешь. Ты пытаешься зацепить меня и провоцируешь на конфликт чтобы вызвать у меня чувство вины. Я понимаю, что ты зла на меня, и сколько бы ты сейчас ни закатывала глаза, отрицая происходящее, факт остается фактом — ты несешь в себе злость, с которой ты не справляешься, которую ты не контролируешь. И которой втайне от себя самой боишься, иначе бы давно заговорила со мной и не ходила вокруг да около, кидаясь наездами на ровном месте. Я достаточно хорошо знаю тебя чтобы сказать: однажды ты ее выплеснешь, но плохо от этого будет только тебе одной. Он дал мне пару секунду обдумать сказанное. — Я сейчас даю тебе шанс сказать мне напрямую все что ты чувствуешь. Либо я тебя отпускаю, и ты можешь продолжать в том же духе, но тогда это будет бой с ветряными мельницами. Я в этом участвовать не буду. Щеки жгло от негодования, и я чувствовала стук своего сердца где-то в горле. Какая же я плохая, черт побери: всем кому-то должна, всех обижаю, всех провоцирую на эмоции, всех до ручки довожу… А он-то сам чист как роса! Я приказала себя не плакать, еще давно, когда он уехал. И тогда, когда начала чувствовать подступающие к глазам слезы, я заставляла себя держать лицо — до последнего. Неджи ждал от меня ответа, не смягчаясь, не уменьшая напор, и я знала, что он отпустит только когда я скажу то что ему нужно. Вот она, медленная пытка в стиле Хьюга — изведение молчанием. Но неужели, он не понимал, что моя истерика держалась на одном лишь кончике языка? Скажу хоть слово — будет ливень. Я молчала, но хотела поддаться этой злости, заставить его пожалеть что связался со мной, сказать, что ненавижу, выдумать какой-то унизительный факт, который бы кинула ему в лицо, а потом с садистическим удовольствием наблюдала, как тает это его холеное самолюбие. Я ведь должна отвечать на удар, я должна тоже сделать больно! Пускай больно будет обоим, иначе это просто нечестно! “... а мне больнее, больнее…” — шептало мне самолюбие. И правда пока он смотрел и терпеливо ждал мои слова, мне хотелось ему от души врезать по лицу. Пощечина — это унижение, это самый верный способ закопать человеческое достоинство. И ему бы не помешало хоть раз упасть, увидеть мир с высоты плинтуса, ведь вряд ли кто-то из Хьюга пробовал на себе такой ракурс. Ведь сразу видно, сразу чувствуется — его глаза привыкли находиться на уровне солнца, не меньше! “Нет, хватит, хватит!… “ Наверное, я бы сказала что-нибудь ужасное, из-за чего потом я бы долго жалела. Но от ошибки меня спас только один случай. Из восточного крыла вылетела наша Мито, секретарь старика Сарутоби и заведующая по всем административным делам на нашем факультете. Стоило ей появиться, Неджи сразу отпустил меня. И в его последнем взгляде перед тем как разорвать эту краткую близость, я увидела, что мы еще продолжим этот разговор. — Тен-Тен-чан, тебя ищут… тебя просили… — тараторила она, красная и суетливая, запинаясь на каждом выдохе, как будто увидела что-то ужасное. — Тебе звонили. Из полиции. Говорили что не нашли тебя. Просили срочно чтобы явилась. Квартиру Такахаши-сама взломали.