Госпожа Америка

      Все смешалось в душе Гермионы.       Закрыв за собой дверь гостевой комнаты, она провела руками по раскрасневшимся щекам и нервно выдохнула.       Тебе двадцать пять, дура. Возьми себя в руки.       Нет права на ошибку. Необходимо отслеживать каждый шаг, чтобы никакая башня не обрушила тщательно возводимый в течение этих четырех лет замок. Построенный на чувстве защищённости и уверенности в завтрашнем дне, он способен выстоять против любой угрозы извне. Но случись что изнутри…       Недопустимо. Остановить. Если она не хочет потерять что-то более ценное.       Видишь, Малфой, я тоже взрослею.       Малфой. Было что-то особенное в их разговоре: то, как он сплёл пальцы; то, как нежно поцеловал в лоб. Это походило на пресловутую сцену…       Благословения.       Уголки губ ухнули следом за сердцем.       Но разве не этого я хотела?       Удар. Ещё. Замерла, вслушиваясь в собственное дыхание. Стрелка компаса сходила с ума. А между тем, её корабль сквозь пелену слёз стремился подальше от берега, на который уже не сойти.       К Питеру.       Нервный оборот — и она уже плывёт в тихую гавань. Два проёма. Спящий дом. И звонкая пустота в груди.       Пройдёт.       У двери она ощутила тонкий запах табака. Открыла. Снова курит, несмотря на обещание. Маггловская сигарета тлела в пальцах, пока он, не замечая её, смотрел в белую мглу за окном.       — Как Скорпиус?       Закрыла. Припала спиной к двери.       — Спит.       — А Малфой?       В спокойном и ровном голосе Питера Гермиона уловила едва скрываемое раздражение.       — Скорпиусу папа понравился?       Камни её башен дрогнули.       Остановить.       — Ты снова куришь.       — Курю.       — Но мы же договаривались…       Он бросил окурок в приоткрытое окно. Засучив рукава, сдержанно выпрямил спину, а затем, будто пытаясь скрыть свою усталость, опустил руки в карманы. Обернулся.       — Мы много о чём договаривались. Что насчёт свадьбы? Ещё в силе?       Остатки табачного дыма зависли в грозовом облаке над их тихой гаванью.       — Удивлена, что я не слепой?       И если буря начнётся, она потонет. Ей нужен спасательный круг.       — Что не так? — с осторожностью спросила Гермиона.       — Ничего, — спокойно, ровно, равно душно. — Кроме совместного ребёнка в конце концов, случайных объятий, колыбельной на двоих. Не смотри на меня так, я видел. Учись закрывать двери. А так, да, всё в порядке.       Вернуть контроль.       Гермиона направилась к кровати:       — Мы с тобой об этом говорили. И я не собираюсь…       — Я помню, о чём мы говорили. И не было ни слова про «посиделки с бывшим», «странные взгляды» или «рождественские обжимания». Лучше Рождества и не придумаешь. На кой чёрт только я здесь, Гермиона?       — Питер…       — Знаешь… — голос становился твёрже. — Я никогда не бывал в театре. Не довелось. Детройт — это больше про джаз и криминал. Но кажется, последние два года я неплохо так вписался в твои декорации.       Питер резал без ножа. Так чётко, целенаправленно.              — Но я тебя не виню. Знал ведь, на что соглашаюсь. Я ведь… А впрочем… Какая теперь разница?       Внизу пробили старинные напольные часы.       Полночь.       Вырубленный в темноте силуэт и длинная трещина в штукатурке, которая шла от угла вниз. Едва заметная. В темноте.       — Помнишь нашу первую встречу?       Помнит. Конечно, помнит. Шаг.       — Я не должен был туда возвращаться.       Ближе, оставляя между ними пространство. Достаточное, чтобы она могла развернуться и уйти. Если захочет.       — И ты могла не открывать чёртову дверь. Дело перешло бы к другому. Возможно, даже к Тедди. У него были большие планы на того, кто мешал ему смотреть матчи. Но ведь открыла. Вышла. Тогда. Я не спрашивал, не раскапывал. Думал, если не тронешь — может, всё наладится. — Ещё один шаг. Он ей даёт последнюю возможность сбежать, прежде чем… — Ты ведь не будешь отрицать, что не чувствуешь ко мне ничего, Грейнджер?       Что он только что сделал?       Питер горько рассмеялся, запрокинув голову.       Она чувствовала резонирующее с воздухом горячее дыхание. Подними голову — кончик носа коснётся его шеи.       — Что и требовалось доказать.       Обжигающе низко. И близко. Вполголоса.       Он нежно приподнял её лицо за подбородок. Глаза в глаза.       — Проблема в том, что я люблю тебя, Герм. С той самой секунды, как ты появилась в проёме этого убогого дома. С того момента, когда ты вышла в невыносимо красивом жёлтом платье. Ты знаешь, как тебе идёт жёлтый цвет?       За окном выла вьюга. Злилась, желая ворваться внутрь и слиться с грозовой тучей над ними. А в комнате, подёрнутой мглистой пеленой, тянулась вязкая, неживая тишина — такая, от которой ломит в груди. Даже стены щёлкали реже, словно устали дышать.       Он коснулся её волос. Намотал прядь на палец, наблюдая и удивляясь послушности той, и снова посмотрел, точно в пропасть.       — Я буду честен. Почти до конца. — Питер усмехнулся. — Какая же это всё нелепая шутка… Я вижу, что Малфой тебе дорог. Не смей даже отрицать. И ты можешь меня ненавидеть, но… — Голос надломился. На губах дрогнула невеселая улыбка. — Но… Если ты решишь уйти…              Питер…       — Нет, не смотри на меня так.       Он злился на себя за столь откровенные слова. Особенно сейчас, когда знал, что они ничего не значат. Безнадёжный крик о помощи. Но он не мог больше молчать, не мог притворяться.       Питер отвернулся, чтобы не видеть, как дрогнули её ресницы, как она сжала пальцы. Он шагнул к окну. Белые вихри снаружи бросались на стекло с яростью, которой завидовал он сам. У них было право разрывать воздух, заставляя дрожать, у него — нет.       — Святая Моргана, — не оборачиваясь. — Ты же не оставляешь нам даже шанса…       Тишина в комнате резанула по ушам — звонкая, нервная.       Страх осел, уступив место тупой, душащей печали. Она нуждается в нём. Его боль — это её боль, разве не так? Тянется по венам, вздрагивает с ударами сердца, отзывается в пальцах. Везде. Кажется, она заполняет её до краёв.       Милый Питер… Как же она страшилась дня, когда их корабль столкнётся с айсбергом. Предчувствуя всю необратимость этой катастрофы, она не желала её столь же сильно, сколь уверенно направляла судно к неумолимым глыбам. На автомате.       Убежище. Её островок спокойствия в непредсказуемом океане жизни. Гавань, где она ощущала себя сильнее и понимала происходящее. Ни отчаяния, ни слепых надежд, ни страха оказаться потерянной. Только ласковые лучи солнца, лазурный берег и уверенность, что завтрашний день всё-таки наступит.       Но она не учла, что маленькие островки в огромном океане бывают порой обнесены штормом, способным перевернуть всё. Как сейчас.       Вернуть. Преодолеть. Построить заново.       Несмело сделала шаг навстречу, затем ещё. И так, пока её руки не коснулись его спины. Она обняла его и уткнулась щекой в пространство между лопаток.       Питер дёрнулся, но объятий не расцепил. Он долго молчал, пока Гермиона вслушивалась в его учащённое сердцебиение, и наконец обернулся.       Заброшенный остров. Полный некогда света.       — Я не хочу выбирать. Не между вами. Не сейчас. Дай мне немного времени…       Поджал губы в усталой усмешке.       — Тороплю вовсе не я.       Взгляд Питера скользнул по книгам, пыли, рождественскому венку, а затем остановился на старой, выцветшей фотокарточке в деревянной рамке. Той самой, что они так пристально разглядывали сегодня. Глухо.       — Что ты хочешь услышать? — устало спросила она, заламывая пальцы.       — Невыносимо видеть, как он пожирает тебя глазами.       Снова взглянул на неё. В упор.              — Скажи, чтобы я ушёл.       — Что?       Гермиона подняла на него взгляд.       Нет-нет-нет… Нет!       Питер нужен ей. Как и нужен хотя бы час, чтобы осмыслить случившееся. Да, она застряла в коконе собственных чувств, но она прорвётся сквозь него, как всегда. Она уже почти сделала это после разговора с Малфоем. Она же справится, верно?       — Нет… — она медленно покачала головой. Отказываясь верить в то, что сейчас услышала. — Нет! Я… Этого… Нет! — голос надорвался. — Я не потеряю последнее, что мне по-настоящему дорого.       Страх обжег её холодной дрожью. Питер молчал.       — Ты… Ты нужен мне, — в голосе звенели слёзы, руки на его груди сжались в кулаки. — Ты нужен мне! — она ударила его. Ещё раз. — Ты нужен мне! Почему ты… Почему? Вот же я — вот она… Я в твоих объятиях… — Осознание, что она может его потерять, вырвало из груди сдавленный плач. Очередной удар в грудь. — Вот она я! Я отдаю тебе всё! Что? Что я ещё должна сделать? Я… Я… Я не отпущу тебя! Нет! Я хочу, чтобы рядом был ты, потому что иначе…       Договорить она не успела — Питер впился в её губы и резко прижал к себе, целуя с жгучей настойчивостью, словно пытаясь слиться с ней воедино. И она ответила — так же пылко, так же страстно. И ничего для неё не было сейчас важнее.       — Что же ты творишь, Гермиона?.. — прошептал он, прерывая поцелуй и заглядывая в её влажные от слёз глаза.       О, Мерлин, он действительно сходил с ума, чувствуя её так близко. Выдох. Брови нахмурились. Ладони скользнули вверх по её спине и зарылись в волосах, не позволяя отстраниться ни на дюйм. Большие пальцы дрогнули у основания черепа.       — Я не отпущу тебя. Пока ты сама не попросишь. Слышишь? Не отпущу.       Вот он — её билет в будущее. Такой дорогой и желанный. Нежный. Страстный. Разве она может от него отказаться?       — Тогда просто будь со мной. Без условий и обещаний…       Теряясь в поцелуях, Гермиона невесомо провела пальцами по его груди и расстегнула пуговицы, нажимая тем самым на спусковой крючок.       Одежда упала к ногам. Его плечи дрогнули под её ладонями. Он опустил лоб ей на висок. Вдох.       Скользнул носом по её щеке. Их губы вновь нашли друг друга.       Они тонули. Тонули в боли, что причинили, причиняли и будут причинять ещё не раз. Пропадая в сумраке ночи и не оставляя за собой пути к отступлению. Гермиона плакала, пока Питер целовал каждую слезинку и шептал, что не оставит. Не уйдёт.       Лучше Рождества и не придумаешь…       Вот бы завтра не наступало. Никогда. Правда?

***

      — Кто за то, чтобы отстранить Малфоя?       Этот день был обречён с самого утра. Впрочем, как и любой другой на этой неделе.       Драко так и не смог покинуть комнату, где спал его сын. Чувство тихого, почти невероятного счастья не позволяло встать и уйти в царство Морфея. В груди теплилась надежда: может, не всё ещё потеряно. Да, не с Грейнджер, но… с сыном? Он должен попытаться стать таким отцом, каким для него не был Люциус.       Его разбудил Гарри, тихо и настойчиво тронув за плечо.       Работа.       Не теряя времени, Драко нехотя выбрался из комнаты и проследовал за начальником на кухню.       — Что на этот раз?       — Потом, — коротко ответил Поттер.       Они быстро позавтракали, оставили записку для Джинни и через камин перенеслись в кабинет Гарри. По пути к конференц-залу Поттер свернул к Симусу.       — Не спускайся в лаборатории, — сказал он, не оборачиваясь.       Драко прищурился.       Что-то в тоне Поттера заставило его насторожиться — почти как если бы тот знал, что он собирался туда пойти. Хотя… он действительно собирался… Просто забыл.       Забыл, потому что просидел всю ночь у кровати сына. Потому что впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким.       Он коротко кивнул — мол, понял. И пошёл дальше.       Зашёл в зал. Стоял шум: кто-то перебивал, кто-то возмущался, кто-то наливал себе кофе прямо посреди чьей-то тирады. Уставшие лица, мятая одежда, зевки. На часах — пять. Рождество. И дело Донована всё ещё не сдвинулось ни на дюйм.       — …третьи сутки, мать вашу! Рождество! — раздражённо бросил кто-то.       — Ну какой же праздник без свежих трупов? — подхватил другой с кружкой в руке.       — Кстати, а вы знали, что ёлка в доме — это тоже своего рода труп?       — Хоть печеньки есть.       Как по щелчку, фразы обрубились. Взгляды метнулись к Малфою. Один из авроров застыл с печеньем в руке, не донеся до рта. Кто-то мрачно уставился в кружку, будто там можно было утопить отчёт. Бумаги и руки повисли в воздухе.       Драко медленно окинул всех взглядом, холодно, почти лениво. Приподнял бровь.       — Не подавись, Тёрнер, — отозвался он сухо и, не сбавляя шаг, направился к пустующему месту у стены.       Неловкая тишина продержалась ещё два удара сердца. Потом кто-то демонстративно закашлял. Другой с грохотом уронил ручку, отчего та отскочила под стол. Третий всё-таки откусил печенье. Громко. Комната ожила.       Драко опустился на стул рядом с Блейзом.       — Как Рождество? — спросил тот и не глядя протянул ему кружку с чем-то, отдалённо напоминавшим кофе.       Драко фыркнул. Лучше Рождества и не придумаешь. Спасибо Генри, что подменил.       — Надеюсь, на этом с «подарками судьбы» покончено. Как сам?       — Ну, до полуночи всё замечательно. Как и три часа спустя, — Блейз снова зевнул. — А минут пятнадцать назад Пэнс подожгла мою рубашку и велела не возвращаться.       — Классика.       — Ага. А напоследок заявила, что если я всё-таки не вернусь, назовёт ребёнка Драко.       — Даже для неё это жёстко.       — Женщины, — пожал плечами Блейз.       Драко усмехнулся, было даже похоже на тень настоящей улыбки. Но не успел ответить — через весь зал раздалось громкое:       — Эй, Малфой!       Трэверс. Развалился на стуле как на троне, ноги — на спинке переднего кресла, руки за головой, а на лице — мерзкая, довольная ухмылка.       — Говорят, Грейнджер снова в городе. Видел колдо? Прямо рождественская открытка: мама, сын и… Ну, папа, видимо, за кадром.       Тишина хлопнулась в комнате. Даже кофе перестал наливаться. Кто-то осторожно хрустнул печеньем, боясь привлечь к себе внимание.       Драко медленно повернул голову. Смотреть на Трэверса было всё равно что на дохлую крысу: противно, но взгляд так и липнет.       — Случайно не знаешь, кто папаша? — невинно осведомился Трэверс.       Драко смерил его таким взглядом, что даже Тёрнер на секунду втянул голову в плечи и, поспешив ретироваться, пересел. Руперт Трэверс блистательно сохранял за собой репутацию одного из лучших авроров. И говнюков тоже.       — Случайно знаю, что тебя это не касается, — отчеканил Малфой спокойно. Даже лениво.       — А тебя касается? — Трэверс ухмыльнулся шире, будто решил, что поймал кого-то за хвост.       — Может, тебе выйти? Подышать свежим воздухом. Пока всё цело.       Как вежливо.       У стола кто-то резко закашлялся. Один из младших авроров отвёл взгляд, другой — слишком громко прихлебнул кофе. Ещё пара отчаянно прятала ухмылки в кружках. Трэверс прищурился, но заткнулся.       Драко отвернулся, мысленно прокляв себя за то, что вообще открыл рот.       И наткнулся на взгляд Забини. Пронзительный, сдержанно-ироничный, как будто говорил: «Ну что, старина, начинается весёлый год».       Они не виделись с последнего собрания, когда Драко вырвал из рук Симуса папку и заперся в лаборатории. Блейз не был так близок с Донованом, как Малфой, но смерть коллеги встряхнула и его.       Он примерно представлял, что творится у друга в голове. И — слава Мерлину — знал, что лезть туда не стоит. Полагая, что Драко скорее кинет в него Аваду, чем выслушает, Блейз не стал мучить друга разговорами. Он просто поговорил с Поттером. А Поттер кивнул. Так Малфой оказался дома. Или где-то около того.       Вечером Пэнси сообщила Забини, что Гермиона Грейнджер вернулась. И не одна. С сыном Малфоя. Что, конечно, тоже подливало масла в огонь. Блейз тогда налил и себе горячительного, мысленно поздравил Вселенную с её безупречным чувством юмора и поблагодарил, что не он застрял в этой заднице.       — Ты как вообще? — спросил он негромко, откинувшись назад.       — Ну… если бы у меня был хвост, я бы сейчас им вилял от счастья, — устало сказал Драко, глядя в потолок.       — Прекрасно. Переживу визит домой, и выпьем за твой хвост. Ну и за то, чтобы Трэверс когда-нибудь наебнулся с этого стула.       — Надеюсь, ты купил шампанское.       — Только если ты купил намордник.       В зал вошли Поттер и Финниган. Гарри был мрачен.       — С Рождеством, коллеги. Надеюсь, вы успели протрезветь, — бросил он почти устало.       — Ни то, ни другое, — буркнул Тернер, прихлёбывая из чашки.        Поттер молча принялся за доску, быстро развешивая новые колдографии. На одной из них Драко заметил… отрубленные руки?       — Ну что, Рик, хочешь протрезветь по-настоящему? — Гарри метнул взгляд. — Найдено тело Генри Прайстона.       Тишина стеганула по нервам, как резиновый жгут.       — Что значит — найдено? — глухо переспросил кто-то.       — Симус? — Гарри повернулся к Финнигану.       — Сигнализация сработала сорок минут назад. Он пошёл проверять. Лаборатория №3 закрыта. Малфой, сегодня работаешь в моей.       — Постой, — нахмурился Забини, пока Драко продолжал молча вглядываться в колдографии. Осознание медленно сдавливало горло. — Что ты имеешь в виду — «нашли»?       Гарри провёл по всем собравшимся цепким, внимательным взглядом — готовы ли они к этой новости?       — Части тела лежали на столе Малфоя, — отчеканил Гарри.       Вот и всё. Очередной друг. Мерлин ненавидел Драко. И это было взаимно.       — У жертвы отрублены руки, — добавил Симус. — Последнее заклинание — «Авада Кедавра». Видимо, сначала обезоружили. Остатки тела… не обнаружены.       — Это… как? — выдохнула Лили, закрыв лицо ладонями.       Драко смотрел на колдографии, как на приговор, который уже давно вынесен, пока рядом с ним танцевала сама Смерть, скользя по его плечам своими тенями.       — Кто нашёл руки? — хрипло спросил Фишер.              — Я, — отозвался Эддисон, стоя в дверях, белый, как мел, и готовый предоставить отчёт в виде содержимого своего желудка. — Он сбежал через камин. Тот, что ведёт в кабинет Гарри.       И эти слова подвели итог — это не могло быть розыгрышем, не могло быть случайностью. Всё слишком реально.       — Кто за то, чтобы отстранить Малфоя?       Голос Остен прозвучал звонко, как выстрел. Комната замерла.       — Аргументы, Остен? — спросил насмешливо и с вызовом Блейз.       — Снова убит магглорожденный. Снова. И угадай, кто рядом? У кого из нас есть такой доступ, выдающийся опыт и замечательное прошлое Пожирателя? Сколько можно притворяться, что мы живём в мире розовых пони?       — Почему чуть что — сразу Пожиратель? — с ленивым смехом отозвался Забини, склоняя голову к плечу.       — Ты серьёзно сейчас?! — Остен вскочила. — Это тебе не в Мафию играть. Люди гибнут! А благодаря кому?       — Следи за языком, — процедил Драко.       — А то что? Отрежешь, как руки Прайстона?       Гарри поднял руку, чтобы остановить её, но было поздно.       — Он наследник чистокровной семьи, у которой на счету десятки трупов, — Остен уже тычила вовсю своим пальцем в сторону Малфоя. — И эта семейка так и осталась безнаказанной. Но не на моей смене. Не в этот раз.       — Да-да, Остен, швырни в меня ещё один том обвинений, — отозвался Драко. — Только не забудь, что это благодаря мне…       — Благодаря тебе и твоей семье я хоронила отца в пластиковом пакете, потому что никто не смог его опознать. Узнаёшь почерк папаши? И я должна работать рядом с тобой? Ты — их лицо. Ты само зло во плоти!       — Ой блять, — рассмеялся Забини. — Всё нахуй, эту машину не остановить.       — Может, Малфой и не…       — Он виноват, Лили! — резко оборвала Остен. — Не удивляйся, если завтра найдёшь меня у себя на столе.              — Я смотрю, у тебя с того рейда до сих пор башка гудит?       — Хватит! — рявкнул Гарри. — Малфой, Остен — ещё слово, и вы оба пойдёте сортировать дела в архиве до конца недели! У нас убийство, чёрт побери!       Он выдохнул, смотря прямо в глаза Алисии:       — И если ты не помнишь, Малфой под условным. Его перемещения под контролем Министерства.       — Правда? — Остен подалась вперёд. — Тогда пусть он расскажет, как, находясь под наблюдением Министерства, почти каждый день скакал в Америку. Не слишком ли вольготно для человека с пятью годами условного?       Драко едва заметно дёрнулся.       — Искал лекарство. Для особого случая. Жаль, для твоего маниакального синдрома ещё не изобрели.       — Всё! — отрезал Поттер. — Алисия, хочешь обвинять — предоставь улики. Ты, — он ткнул пальцев в Драко, — в лабораторию. Займёшься телом. Без истерик. Мы либо работаем вместе, либо… Сейчас у нас нет оснований убирать лучших из дела.       Остен резко села. Комната зашевелилась. Коллеги бросали на Малфоя косые взгляды. Алисия посеяла сомнение — и оно пустило корни. Драко резко вышел, хлопнув дверью так, что звякнули стекла. День был дерьмом. Люди — ещё хуже. Он не убивал Генри. Всё. Точка. Его железное алиби спит в комнате Джеймса на Гриммо.       Он стал спускаться в лабораторию, заранее зная, что там его ждёт. Хаос. Не меньший творился в душе. Он должен был дежурить. Он, а не Генри, который вызвался подменить новоиспеченного папашу.       Разозлившись, вдарил кулаком в стену. Плевать на кровь. Пусть болит.       — Крыса министерская, — выдохнул сквозь зубы Малфой.       И он не удивится, если завтра проснётся в Азкабане. Он знал, как Алисия умела работать. Сколько всего она нарыла на его отца? Конечно, там были и реальные факты, но больше половины — сочинения школьницы, неумело соединяющей предложения. Отец и без того умер — внезапная остановка сердца без возможности расследовать, он ведь, удивительное дело, заинтересованное лицо. Но Остен… О, она приложила не мало сил, чтобы все случилось именно так, как случилось.       — Малфой! Подожди! — Симус, запыхаясь, нагнал его.       Драко обернулся.       — Уже пора в Азкабан?       Он хотел, чтобы это прозвучало легко, с привычной ленцой и сарказмом, чтобы Финниган не увидел того, что скрывалось за маской. Но голос подвёл: на слове «Азкабан» надломился, и губы дрогнули, сжавшись в тонкую линию.       Он ждал, что Симус сейчас скажет: «Да, Малфой, сдай значок». Ждал почти с облегчением, потому что устал. Потому что Алекс мёртв, Генри тоже, и кто-то очевидно играет лично против него, а Остен уже оплела всех своей паутиной сомнительных фактов и домыслов. И кто он такой, чтобы спорить?       — Не язви. Гарри сказал — осматриваем тело вместе.       Малфой выдохнул с едва заметной заминкой, в которой мелькнула тень удивления. Затем отвернулся и зашагал вперёд, не давая себе времени на рефлексию.       Дошли молча. У двери уже скопилась небольшая группа авроров первого ранга. Они что-то записывали и проверяли магические печати. Драко попросил два листа и преобразовал их в униформу. Скинул один комплект Финнигану, надел халат, бахилы, перчатки.       Шаг за ленту — и всё обрушилось.       В нос ударил запах тошнотворной смеси формалина, крови и чего-то ещё, что всегда висело в воздухе после непростительных. Слишком знакомо. Слишком. Желудок сжался в тугой ком, во рту появился металлический привкус.       Следы борьбы полосовали белый кафель алыми мазками. В точности как в Малфой-мэноре. Когда-то. Он замер. Сердце пропустило удар, затем ещё один. Ладони под перчатками стали влажными. Хотелось уйти. Исчезнуть. Развернуться и выйти, хлопнув дверью так, чтобы стекло посыпалось. Но ноги будто приросли к полу.       Работать.       Он заставил себя вдохнуть. Воздух застрял где-то на полпути. Сглотнул. Медленно, очень медленно поднял глаза. На столе — руки. Отделённые от тела, вцепившиеся в основание микроскопа. Пальцы Генри. Те самые, что позавчера хлопали его по плечу, пододвигали кружку с кофе, писали отчёты. Теперь — белые, закоченевшие, чужие. Ногти были сломаны — он царапал стол. Пытался удержаться.       Драко покачнулся. Схватился за край стола — пальцы онемели, даже сквозь перчатки. Перед глазами поплыли чёрные точки, и он зажмурился, пытаясь прогнать их.              — Какого…       — Подожди, — Симус указал. — Под объективом…       Под линзой сиял белый листок. И на нём — надпись, выложенная кровавыми бисеринками. Драко уцепился за край стола, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Перед глазами плыли образы. Сердце било тревогу, и он слышал его в висках, в горле, в подушечках пальцев. Холод пробежал по позвоночнику.

Твоя жизнь теперь в моих руках.

      — Это… шутка? — Симус побледнел.       А Драко смотрел, и не знал, что сильнее — страх или ярость. Сердце колотилось где-то в глотке. Кулаки сжимались. Он попытался разжать зубы — не вышло. Перед глазами всё ещё стояла надпись. И самое страшное — он знал: это уже не шутка.

***

      На часах было семь. Джинни сидела за кухонным столом и в четвёртый раз перечитывала послание от Гарри. Он писал, что им с Малфоем срочно нужно быть на месте, просил не волноваться, уверял, что всё будет хорошо, и в конце приписал, что любит её.       — Эх, Гарри, — с улыбкой вздохнула Джинни.       В последнее время просьба «не волноваться» была почти невыполнима.       Она машинально погладила живот, пошла к холодильнику, достала корнишоны и баночку майонеза, вернулась в гостиную и плюхнулась на диван. Устроившись поудобнее, захрустела огурцами. Доев последний, взяла книгу, раскрыла на заложенной странице книгу и провела пальцем по строчкам.       — Так… А, вот… Кхм… Сотни людей со всего королевства собрались в назначенный день у стены чудесного сада. Мужчины и женщины, богатые и бедные, молодые и старые, волшебники и неволшебники — стояли они в темноте у ограды, и каждый надеялся, что именно ему удастся войти в сад.       В гостиную, потирая глаза и зевая, спустился Скорпиус.       — Здаствуй, тётя Джинни… С Гхождеством.       — И тебя, Скорпи, — Джинни расплылась в улыбке, — с Рождеством!       Мальчик забрался рядом, поджав ноги.       — А что ты читаешь?       — Сказку. Хочешь послушать?       — Да! Я люблю сказки. Мама мне их часто читает.       — Точно не хочешь вернуться в постель? Рано ещё.       — Не-а. Я не могу уснуть.       — Почему?       — Муфаса ушёл…       — Муфаса? — переспросила она, нахмурившись. Это же не то, о чём она подумала?       Скорпиус радостно кивнул.       — Я спосил его, хочет ли он быть мои Муфасой, и он согласился! Пьедставляешь, тётя Джинни?       — П-представляю… — выдавила она.       Нет, совсем не представляю. С такими новостями я рожу раньше срока.       — Мы с ним очень похожи! Он тоже любит шоколадное могхоженое. А ещё он не любит гьецкий оех — как я! Но мама говорит, что его надо есть, чтобы стать умным. — Он скорчил недовольную рожицу.       — Ну, умнее тебя уже вряд ли кто найдётся, — хихикнула Джинни.       Скорпиус гордо улыбнулся, но тут же посерьёзнел. Похоже, его мучил важный вопрос.       — Тётя, Джинни, а тебе тяжело? — Он кивнул на живот.       Она задумалась.       — Ну вот смотри… Ты когда-нибудь с квоффлом летал?       — Ага.       — Ну… Представь, что ты летишь на метле и несёшь не один, а сразу три квоффла.       — Ого! А почему дядя Гаи не может надеть твой живот на себя?       В голове промелькнуло весьма пугающее видение беременного Гарри, и она расхохоталась.       — В таком случае, думаю, ему будет сложно ловить преступников.       Она снова взялась за книгу и начала читать, озвучивая персонажей по ролям.       — Мама!       В комнату ворвался Джеймс.       — Ф Рофдефтвом! Это фебе!       Джинни уже приготовилась принять очередной выпавший зуб, но вместо этого он протянул ей открытку, разрисованную новогодними шарами.       — С Рождеством, Джеймс, — растроганно сказала она, целуя сына. — Как красиво!       — А ты пофмотри, фто внутри!       Как только она открыла открытку, из неё вылетели конфетти. Джинни вскрикнула и откинула подарок сына подальше. Мальчики прыснули от смеха.       — Джеймс Сириус Поттер, ты правда думаешь, что это смешно?       — Профти, мама. Но это фмефно! — и снова захохотал.       — Вот вернётся папа — посмеёмся все вместе, — с прищуром сказала Джинни.       Лицо Джеймса вытянулось.       — Это профто футка, — обиженно произнёс он. — Дядя Джордж говорит, фто футить — это полефно.       Джинни мысленно отругала брата и потрепала сына по голове.       — Ну что ж, в следующий раз разыграй дядю Джорджа. Можно даже не один раз.       Джеймс засветился от радости.       — А я маме не сделал подаок, — грустно признался Скорпиус.       Джинни ласково взглянула на мальчика.       — Думаю, мы с Джеймсом можем тебе помочь. Правда? — Она подмигнула.       — Да! Мы помофем! У меня дафе ефе фтучки офталиф! — радостно воскликнул Джеймс и тут же зажал рот руками, но секрет был раскрыт.       — Правда? — усмехнулась Джинни. — Думаю, твоей маме очень понравится такой сюрприз. Но сначала — сказка.

***

      — …Он отважился просить её руки и сердца, и восхищённая Амата поняла, что нашла того, кто достоин стать её избранником…       Гермиона остановилась у лестницы. Обняв Джинни с двух сторон, мальчики зачарованно слушали сказку, даже не дыша.       — Привет, — сказала она мягко.       — Привет, фефя Гермиона!       — Ой, а кто это у нас тут проснулся? — Джинни улыбнулась.       — Добгхое утгхо, мамочка! — Скорпиус подбежал, обнял Гермиону и чмокнул её в щёку. — С гхождеством!       — И тебя, мой хороший. — Она поцеловала его в лоб. — Как спалось?       — Хогхошо! О, и мы уже даже с тётей Джинни почитали сказку!       — Правда? И про что же? — В гостиную зашёл Питер и приобнял Гермиону за талию.       — Там были гхыцаи и волшебницы, и волшебный фонтан. Но он оказался неволшебным.       — Это как? — поинтересовался Питер.       — Всё потому, что ыцай и сам был хогхоший. И пхьинцесса его. Если бы они сгхазу это поняли, тогда бы всё было хогхошо!       — Да ты философ, — улыбнулся Питер, потрепав его по голове.       — Пожалуй, пора завтракать, — сказала Джинни, вставая.       — Мы идём на кухню, а вы… — Гермиона строго указала пальцем. — Чистить зубы и переодеваться!       — А я? — притворно спросил Питер.       Мальчики прыснули.       — А ты — тем более.       — Инафе фёфя Гермиона феловафа ф тобой не будет!       Гермиона закатила глаза, но улыбнулась.       И всё бы у них было хорошо, если бы не…       В камине вспыхнуло зелёное пламя, и из него, даже не сформировавшись до конца, донёсся голос Гарри — быстрый, сдавленный:       — Гермиона, через пять минут в кабинете. Это срочно.       Голова исчезла прежде, чем она успела ответить. Джинни и Гермиона переглянулись. Секунда. И обе поняли: Рождество закончилось.