Госпожа Америка

      — Воды?       Питер отрицательно покачал головой, сиплым голосом попросив закурить. Несмотря на определённые правила ведения допроса, Трэверс всё же удовлетворил просьбу подозреваемого, чей вид в настоящий момент вызывал скорее сочувствие, нежели приступ агрессии. Более того, Руперт с уверенностью сказал бы, что встреть он Питера на улице в будний день и попроси тот у него закурить, аврор не задумываясь протянул бы ему свой маггловский портсигар, как сделал это сейчас.       Благодарно кивнув, парень вытащил сигарету и, когда Трэверс поджег ту, сделал первую глубокую затяжку, морщась от боли в губе. Корочка крови треснула.       Он выпустил клубы дыма — руки перестали дрожать, а мысли наконец пришли в порядок. Дым, лениво поднимающийся к низкому потолку, окутал его подобием щита и быстро впитался в ткань кресла и стен.       Руперт включил запись.       — Дело №54. Ведущий — Руперт Трэверс. Подозреваемый — Питер Фостер, 30 лет, гражданин США. Временное пребывание на территории Великобритании — по визе, выданной на один год. По профессии — адвокат и предприниматель. Холост. Детей не имеет. Цель визита не установлена.       На конце стола аккуратно покачивался усовершенствованный диктофон — он светился в такт речи, автоматически стенографируя каждое слово на тонкие, как калька, листы бумаги.       — Мистер Фостер, — голос Трэверса стал резче. — Вы обвиняетесь в крупном мошенничестве на территории США. Кроме того, проходите подозреваемым по делу о покушении на гражданское лицо, а также по делу о двойном убийстве авроров Министерства Магии Великобритании и Северной Ирландии. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас. В связи с временной недееспособностью вашего представителя, вы имеете право на штатного адвоката.       Питер стряхнул пепел в металлическую пепельницу с гербом Министерства, потом спокойно сказал:       — Мне необходимо ознакомиться с протоколом допроса.       Трэверс достал из папки несколько плотных листов с гербовой печатью и аккуратно придвинул к подозреваемому.       Фостер пробежался по строкам, пока дым мягко вырывался из уголков его губ. Зажмурился. Если бы всё ограничилось мошенничеством — отделался бы депортацией. Но три других юридических факта могли привести его к самому худшему — поцелую дементора.       Он снова затянулся, откидываясь на спинку деревянного стула с потрёпанной обивкой. Спина заныла от неудобной позы.       Питеру больше некому доверять. Если его обвиняли в мошенничестве на территории США, вероятнее всего, либо Майкл, либо Джонни ввязались в мутное дело в его отсутствие. Теперь он сам себе адвокат.       Англия встретила его так же строптиво, как некогда мисс Доброй ночи.       Щёлкнул замок. Дверь захлопнулась.       — Он достаточно ознакомился с делом, — сказал Драко Малфой, отбирая документы у Питера, бросая их перед Трэверсом и садясь на соседний стул. Тот скрипнул под весом его решимости.       Фостер смерил блондина ледяным взглядом. Присутствие последнего делало самозащиту теперь абсолютно невозможной. Питер знал наверняка, что Малфой, вопреки законодательству, станет задавать наводящие вопросы, на которые даже при невероятном самообладании он не сможет не ответить. И если Малфою после этого светило отстранение от дела за попытки внушения, то Фостеру ответы могли стоить жизни.       Драко скрестил руки на груди и оценивающе рассмотрел разбитую губу и сломанный нос подозреваемого. Ему нечем гордиться — он перешёл границу, заслуженно получив выговор от Главы Аврората.       Рискуя положением старшего аврора, он и сейчас ворвался на допрос, желая видеть глаза парня тогда, когда тот будет давать показания. И никакая Остен не могла остановить парня, чьи рассечённая бровь и саднящая скула настаивали на продолжении последнего разговора с Питером.       Трэверс прочистил горло, бросив на коллегу выразительный взгляд, но, промолчав, снова повернулся к Питеру.       — Хотите ли вы…       — Я буду говорить только в присутствии адвоката. И с тем, кто официально ведёт допрос, — отрезал Питер, не отрывая взгляда от Малфоя.       Трэверс сжал губы, остановил запись и одним взмахом палочки расщепил сигарету в пальцах Фостера — она рассыпалась в прах, оставив лёгкий аромат тлеющего табака.       — Ноулз, Хекс, — бросил он через зеркало, не поднимая глаз от бумаг. — Отведите подозреваемого к Чанг.       Авроры вошли почти бесшумно. У одного из них на мантии поблёскивала капля свежей крови. Питер бросил последний взгляд на Драко и вышел.       Когда дверь закрылась, Трэверс резко повернулся к коллеге:       — А я смотрю, тебя как магнитом в эту комнату тянет, Малфой. Может, снова пересядешь в то кресло? Расскажешь, кто превратил парня в отбивную?       — Мамаше твоей расскажу. На том свете, — рыкнул Драко, поднимаясь.       Он вышел, мантия хлестнула по косяку. В коридоре у каминов его встретил запыхавшийся Фишер.       — Срочное от Гарри.       — Отстранён? — без лишних слов и приветствия, Драко ворвался в кабинет Главного аврора.       — Я бы на твоём месте не удивлялся, Малфой, — Поттер был в бешенстве. Свет от окна падал на его лицо, подчеркивая напряжённые скулы. — Я велел тебе остаться с Гермионой. Я велел перевезти её в Мунго. Но ни того, ни другого ты не сделал. Зато ворвался на допрос. И, знаешь, ни разу не помог своим появлением!       — С ней Нарцисса, которая поставит её после Уидосороса быстрее, чем все целители Мунго.       — А ты? Ты тут зачем? — Гарри ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула. — Ты даже не имел права находиться в этой комнате. Ты — потерпевший или обвиняемый? Я теперь просто обязан внести в протокол, что один из моих лучших людей избил подозреваемого!       Гарри, всё ещё оставаясь в кресле, упёр локти в стол и раздражённо потёр виски. Ситуация выходила из-под контроля и норовила перекочевать в руки самого Министра, который уже осведомлён о количестве жертв. Однако если Кингсли узнает о нарушениях в штабе, Поттер может лишиться возможности довести одно из самых сложных дел до конца и собственноручно поймать того, кто угрожает его подчинённым.       Это било не по тщеславию, как можно подумать, а по чувству вины. Гарри не переставал бы нести моральную ответственность за жизнь каждого подчинённого даже в случае своего увольнения, и в случае провала операции он не простил бы себя.       — Я твой друг. И тоже, как и ты, в гневе. Но это не даёт мне права делать всё, что вздумается, — Гарри сложил руки в замок. — Да, мы поймали Питера, но его вина ещё не доказана, чтобы совершать в отношении него какие-либо действия. Мы можем проверить его воспоминания, но это максимум, на который мы можем пойти, и только в присутствии адвоката.       Драко фыркнул, но утверждать, что парень не особо нуждается в помощи адвоката, раз травит своего, не стал.       — Нужно убедиться, что это именно он отравил Гермиону.       — А без этого не понятно. Точно! Случилась ферментация, и мармелад отравил себя сам. — Драко поднялся с места, снял значок и положил на стол Поттера. — Не стоит меня утешать, Гарри. Тебе есть чем заняться. А у меня, видимо, отпуск. Долгий. Пока лучшие специалисты Аврората разбираются с лакрицей-убийцей. А там гляди, покамест травка подрастёт, лошадка с голоду умрёт, лакрица сама и сознается.       — Тебе и правда нужно отдохнуть, Драко. — Гарри сочувственно посмотрел на друга, но тот лишь расстроенно хмыкнул и направился к выходу. У самого камина он остановился.       — Я воспользуюсь?       — Ты на Гриммо?       В данную минуту присутствие Малфоя в доме Поттеров было бессмысленным и крайне невыносимым: видеть Гермиону в том же слабом состоянии, в каком он оставил её часом ранее в заботливых руках Нарциссы, доставляло мучение.       Драко винил себя в происходящем: он должен был догадаться по странному поведению девушки, по её заплетающемуся языку, что с ней творится нечто ненормальное, но в тот момент его волновал лишь успех операции. Даже толику сомнения в адекватности её физического состояния он списал на внезапно обострившиеся чувства оскорблённой невесты. Он откровенно зарвался и признавал это.       Не хотел Драко появляться на Гриммо и потому, что по возвращении предстоял нелёгкий разговор и с Нарциссой: требовалось прояснить многие детали, которые от него были сокрыты все эти годы. Что там Грейнджер говорила о помолвке? Сколько ей лет?       Появление в доме Уизли лишь взволнует Джинни, а вместе с тем вызовет панику у других. Да и смотреть в глаза Скорпиусу было тяжело. Он мог бы притвориться и сделать непринуждённый вид, что с его мамой всё хорошо, но не в тот момент, когда каждый его нерв обнажён.             — Проверю семейные архивы, изучу свитки. Не скучай, Потти.       Подмигнув на прощание другу, он вошёл в портал.

***

      Свитки и помолвка — вот и вся цель Малфоя. Слабо представляя, с чего следовало бы начать, Драко отправился туда, откуда обычно веяло бедой, — в кабинет отца. Там лежат, скорее всего, и свитки.       Тяжёлая дверь с инкрустацией в виде змеи открылась с глухим скрипом. Комната встретила его затхлым запахом древней бумаги, полированных чернильниц и чего-то металлического — будто кровь когда-то просочилась сквозь камень. За стеной, открываемой перстнем, на столе, покрытом чёрным бархатом, лежали три внушительных тома в кожаных переплётах цвета сажи. И никаких свиткой Снейпа.       Потолочный светильник из резного хрусталя качнулся от сквозняка, отбросив резкие тени на стены, откуда молчаливо смотрели портреты предков.       Семейная летопись Малфоев.       Первая книга — архаичный, почти окаменевший том с печатью Арманда Малфоя — начиналась в 1066 году. Он прибыл в Британию вместе в Вильгельмом Завоевателем. В награду получил Уилтшир и стал графом.       Гордясь фамилией и желая сохранить историю рода для будущих поколений, он зачаровал книгу так, чтобы та сама вписывала имена, статусы, места проживания, а также редкие открытия в разных областях, и скрепил связь с ней кровью. Арманд передал её старшему сыну, чтобы тот также оставил свой отпечаток на страницах талмуда, а после передал потомкам. От поколения к поколению первый том перешёл во владение двадцать первому графу Уилтширскому — Драко Люциусу Малфою.       Вторая книга, с обшарпанными уголками и обгоревшей каймой, начиналась в 1450 году. На её страницах были записи о фамильных богатствах, заклинаниях, болезнях и артефактах, что таились в подвалах поместья. Чернила — густые, чёрные, будто только вчера выведены гусиным пером, — всё ещё мерцали зельевой патиной.       Третья открывалась 1900 годом, когда тринадцатилетний Септимус Малфой II, прадедушка Драко, решил разобраться в причинах смерти любимой сестры Сесиль. В последнем томе за каждым досье следовали письма, договоры, награды и свидетельства. Для заклинаний и артефактов Септимус зачаровал другой том и вёл его собственноручно.       Драко не стал перелистывать всю книгу и ностальгировать о прошлом семьи, он сразу же открыл предпоследние страницы со своим досье, подозревая, что следующие будут посвящены Скорпиусу. Конечной записью о Малфое были сведения о статусе старшего аврора с приложением справки особого образца, а также смутивший парня пункт об интимной связи с магглорожденной. О сыне — ни строчки.       Он пробежался глазами по своему досье, не желая упустить ни малейшей детали.       — Пятое июня, Уилтшир, маг, здоров, в браке с 1985 года, женат на…       Малфой споткнулся на имени Гринграсс. Он ещё раз пересмотрел сведения о себе в надежде, что запись о браке ему привиделась, но противные буквы были плотно вдавлены в ткань бумаги.       Драко неверяще перевернул страницу. С обратной стороны листа вопреки его ожиданиям на него смотрел не сын, а Астория Малфой в девичестве Гринграсс.       Он захлопнул том и спрятал его за портретом отца. Минуя коридоры, Драко спустился к семейному гобелену, но тот не хотел его переубеждать: рядом с ним вовсю цвёл портрет Астории Малфой, тогда как ветвь сына спускалась ниже от него самого.              Пять букв под именем мальчика повергли Драко в ужас.       Слово вонзилось в мозг раскалённым гвоздём. Оно пульсировало в висках, отдавалось в челюсти, в позвоночнике, в кончиках пальцев, которые вдруг стали чужими. Клеймо, которое Малфои научились ненавидеть раньше, чем читать. Приговор, страшнее смерти.       Только не это. Мерлин, пожалуйста, только не это.       Он схватился обеими руками за голову и попятился назад от злополучного гобелена, пока его лопатки не коснулись стены напротив семейного древа.       Малфой хотел крошить стену кулаками, кромсать в клочья фамильную реликвию, сжечь в конце концов этот проклятый дом, лишь бы не знать всего того, что открылось ему сейчас. Перед глазами стояло лицо Скорпиуса — его собственная улыбка на детских губах, его глаза, его волосы, — и теперь всё это было перечёркнуто пятью буквами, вытканными золотой нитью.       — Нет. Нет. Нет! — хрипел он, каждый удар был как молотом по внутренностям.       Гобелен не отрывался. Он висел незыблемо, равнодушно, как дамоклов меч.       Появилась Тинки — с испуганным писком, как будто чувствовала, что от хозяина остались лишь осколки. Она видела его таким лишь однажды и не думала, что второй раз наступит так скоро.       — Убирайся! — прорычал он, и его голос, вырвавшись из глубины груди, словно разрывал изнутри.       Ужасающая боль, непонимание и всего один вопрос: почему Мерлин был так жесток? Чем он заслужил это? Чем провинился мальчик, который даже не знает, кто его настоящий отец?       — Тебе было мало того, что я перенёс на войне, так ты забрал у меня Грейнджер! — закричал он, срывая голос и оставляя кровь от костяшек на стене.       Рыча, он с новой силой впечатал кулак в камень. Боль была отрезвляющей и одновременно желанной — единственное, что ещё связывало его с реальностью.       — Тебе было мало — ты забрал у меня отца!       Комод у противоположной стены перевернулся, опрокидывая с собой вазу династии Мин — ту самую, которую Люциус когда-то привёз из Шанхая. Фарфор разлетелся на тысячу осколков, но Драко даже не обернулся.       — Но ты ненасытен и жесток, тебе нужно было забрать у меня друзей!       Под причитания оживших портретов — «Позор!», «Мальчишка сошёл с ума!», «Остановите его!» — он разрезал Диффиндо обои. Ткань лопнула с отвратительным треском, но гобелен остался цел. Он был зачарован веками магии Малфоев, и никакая ярость не могла его уничтожить.       — Но сын… — Драко сполз по стене, оставляя на камне бурый след от разбитых костяшек, и стал содрогаться от рыданий. — Почему он? Почему?       Последний удар бессильной, дрожащей ладонью, и он упал на пол, прижавшись лбом к прохладному камню. Как некогда лежал его отец в Азкабане, как некогда лежал и он сам в ванной на шестом курсе, когда боялся провалить задание Тёмного Лорда.       Малфой стёр кулаки в кровь и разобрал по частям коридор, когда появилась Миппи. Она ничего не сказала — коснулась его плеча сухонькой лапкой и перенесла обессиленного, сломленного хозяина на Гриммо — туда, где спала его Грейнджер и где хранились все ответы на вопросы — Нарцисса.

***

      Когда Тинки появилась на Гриммо и сообщила Нарциссе Малфой, что Драко в Мэноре, та коротко кивнула, будто знала заранее, и, тихо поблагодарив, велела эльфу не терять его из виду.       Как только Тинки щёлкнула пальцами и растворилась в воздухе, Нарцисса прошла в кухню. Свет падал на тяжёлый стол, покрытый вышитой скатертью, и резал узоры на стеклянных банках с травами. Женщина сняла с полки белоснежную чашку, залила ромашку кипятком, подождала, пока цветы медленно опустятся на дно. Стекло окна дрожало от ветра.       Она сидела рядом с Гермионой почти четыре часа, без движения, как изваяние, следя за её дыханием, поднося к губам флаконы и зелья, но теперь ей было необходимо привести в норму и себя.       Безоар, который Гарри незамедлительно использовал, помог — яд ушёл из желудка, но часть успела проникнуть в кровь. Курс базовой медицины справлялся с отравлением Уидосорсом в небольших количествах за пять минут, после чего к пострадавшему возвращалась способность мыслить здраво.       Но Гермиона не приходила в себя уже полчаса. Губы её были серыми, ресницы дрожали едва заметно, а кожа казалась восковой. Тогда Гарри, по настоянию Малфоя, направил Патронус Нарциссе. Она была одной из немногих в мире, кто видел исследования Северуса и даже применял некоторые из них на практике. По этой причине всё наследие Снейпа перешло к ней, по этой же причине девушка погрузилась в состояние сна, а не смертельной комы, когда на Гриммо прибыла Нарцисса. Без лишних слов она трансфигурировала винтажный чайный столик в низкую кровать и, не спрашивая разрешения, влила в капельницу Виггенвельд из личных запасов.       Драко понял: всё дело в лакрице. Алкалоид ускорил всасывание, вызвал шок. Единственным спасением был лечебный сон — глубокий, почти искусственно вызванный.       Гарри всё же попросил Малфоя отправить Гермиону в Мунго и спешно удалился в Аврорат.       Драко подхватил Грейнджер на руки. Но стоило ему войти в портал, как вдруг та начала захлёбываться во сне кровью.       — Вернись! — крикнула Нарцисса. — Быстро!       Злая лакрица-убийца имела отхаркивающий эффект, что вкупе с потерей сознания могло привести к тахикардии, которую сердце даже молодого организма вряд ли перенесло бы вновь.       — Положи её. — Голос матери был как нож по льду. — Слушай внимательно и делай всё, как скажу.       Драко прищурился, но кивнул. Он не спорил. Он действовал.       — Трансфигурируй кровать. — Она указала палочкой.       Он молча щёлкнул запястьем — журнальный столик вытянулся, превратившись в ровную деревянную поверхность с мягким бордовым покрывалом.       — Как хорошо ты помнишь руны, Драко?       — Достаточно, чтобы предположить, что ты собираешься сотворить нечто тёмное, — всё ещё настороженно ответил сын.       — Не переставай чертить Беркану. На запястье.       Даже если Малфой верно истолковал слова матери и понял, что она собирается сделать, времени на препирательства не оставалось. Он сел рядом, ведя линию за линией, не сбиваясь. Тонкие прожилки проявлялись на коже Гермионы, будто оживая.       Нарцисса легла рядом. Мягкая ткань платья шуршала в тишине. На светлой коже — два быстрых надреза. Её кровь встретилась с кровью Гермионы посередине, струясь по воздуху, соединяясь в алую спираль.       Державшая палочку рука Нарциссы начинала ослабевать, но женщина не останавливалась.       Шепот. Латынь. Резонанс.       Спустя почти двадцать минут Гермиона перестала закашливаться и её сердцебиение пришло в норму. Нарцисса откинулась на подушку и закрыла глаза. Ритуал забрал почти все силы, но это, по мнению Нарциссы, была во всех смыслах только малая кровь, которой она могла пожертвовать ради девушки, чью судьбу раз и навсегда переписала семья Малфоев.       — Зачем ты это сделала? — голос Драко звучал глухо.       Он помог ей сесть. Она слабо сжала его ладонь.       — А разве я могла поступить иначе?       — Могла. И много раз. Почему вы, женщины, так любите принимать решения, последствия которых необратимы?       Нарцисса встала, подошла ближе. Склонилась, коснулась его щеки. Обняла.       — Потому что любим, Драко.       Он отпрянул, мрачно глядя в лицо матери.       — Это не любовь, это насилие, мам. И даже не жди, что я буду благодарен, я зол на тебя. И Грейнджер, если узнает, не простит тебя.       — Оставим это в секрете?       Драко молча вырвался, вернул столик в прежнее состояние и принёс чай. Зелёный. Без сахара.       — Мне нужно уйти. Побудь с ней. Пожалуйста.       Будто у неё был выбор…       Судьба всё же вернула Малфоя на Гриммо спустя несколько часов для того, чтобы он наконец-таки смог получить ответы на давно мучившие его вопросы.       Драко безжизненно повалился в кресло, глядя на умиротворённо посапывающую на диване Грейнджер. В его голове не укладывалось, почему люди могут доверять друг другу жизни, но при этом лишают себя разговоров о душах. Если бы Гермиона сразу рассказала о том, что ей было известно: он бы в лепешку расшибся, но разорвал бы союз с Гринграсс. Неужели она и впрямь думала, что совершенно не важна для него?       Не понимал Драко и мотивации матери. Что ей мешало сразу же обо всём предупредить его? Неужели он не нашёл бы правильного решения? Вероятнее всего, не нашел бы…       Будь у Драко самый мощный маховик, он переместился бы на четыре года назад, чтобы не позволить Грейнджер даже задуматься о побеге, пока он сидит с матерью во Франции и обсуждает особенности передачи поместья. А лучше сразу в восемьдесят пятый, когда его обручили с Асторией, чтобы даже не допустить обсуждения этой сделки.       Следующей мыслью Драко решил, что ему и вовсе не следовало появляться на свет, чтобы не причинять боль ни себе, ни другим; чтобы род Малфой никогда не продолжился. Но у истории, как известно, нет сослагательного наклонения, а есть только сложные люди со сложными эмоциями и спутанными мыслями.       Миппи латала его разбитые костяшки, а заодно и ссадины на лице, возникшие после обмена любезностями с Питером, пока Драко наблюдал за мирно посапывающей девушкой и пытался мысленно расставить произошедшие с ним события за день в хронологическом порядке.       Вот он держит сына и думает, что отныне станет замечательным отцом, который вне зависимости от отношений с Грейнджер всегда будет рядом с мальчиком.       Мгновение — и он уже в собственной лаборатории смотрит на руки Генри.       Четыре часа спустя он выходит с повторного допроса и следует за Поттером в кабинет, где начинается бурное обсуждение причастности Грейнджер.       В половину двенадцатого они с Гермионой отправляют Поттеров со Скорпиусом к Уизли и остаются одни. Через полчаса возвращается Питер, чтобы ещё через минут пять Грейнджер упала чуть ли не замертво от яда.       Около двух ушёл Поттер, а к трём Драко после проведённого ритуала присоединился к допросу, чтобы после быть отстранённым до конца расследования.       Дальше он перестал следить за временем, а потому удивился, когда разглядел в темноте, как маленькая стрелка застыла между шестью и семью.       Половина седьмого.              Всего один день.       Но даже этот один день стоил всех этих лет.       Он поднялся на ноги.       Проходя мимо спящей Гермионы, он коснулся её плеча и, вспомнив лицо сына, на ватных ногах направился на кухню. Свет от вытяжки резал пространство. В полумраке он увидел женскую фигуру — стройную, с идеальной осанкой.       Щелчок — и зажёгся общий свет. Ослепительный, противный, трещащий особенно мерзко, словно в больнице.       У окна он увидел мать. Нарцисса Малфой в свои пятьдесят могла бы смело претендовать на роль старшей сестры Драко. Её красота восхищала и в то же время настораживала: так обычно бывает во внешности тех женщин, чьи глаза лучатся теплом и заботой, а манеры и осанка свидетельствуют о строгости и неподступности.       А лицо… Вдруг показалось другим. Щёки — немного впалые. Улыбка — натянутая. Гусиные лапки на скулах, морщинка между бровей.       — Присядь. — Нарцисса разлила чай.       Он сел. Она протянула чашку.       — Ромашковый чай, — резюмируя, поджал губы Драко. — Твоей невинности позавидовал бы сам Долгопупс.       Нарцисса не отреагировала на его замечание, продолжая запоздалую чайную церемонию.       — Теперь ты знаешь, почему умерла Сесиль?       — Какая Сесиль…       — Это сестра Септимуса Малфоя II, — уточнила Нарцисса, разглядевшая в выражении лица Драко непонимание.       — Как же я позабыл… А это имеет сейчас значение? — хрипло бросил он, не отрывая взгляда от дрожащей в пальцах чайной ложки. Он не пил — смотрел на жидкость, как на поверхность Омута памяти. И думал, что устал, что нервы сдают и что ни ромашка, ни подорожник не помогут.       Взгляд Нарциссы помрачнел. Женщина сделала ещё один глоток.       — Знаешь, история семьи всегда имеет значение, — тихо сказала она.       Драко издал короткий смешок. Он слушал и ждал, пока эта самая история сама выползет наружу, если уж так просится.       — Было бы здорово, если бы об этом предупреждали заранее.       — Может быть. Но я тебя предупреждала, просила…       — Каким же плохим и непослушным отпрыском я оказался.       Миссис Малфой сжала чашку крепче.       — Если бы на месте Гермионы была Астория… — она осеклась.       Драко покачал головой. Всё, что с ним сейчас происходило. Происходило с ней… Всё это всего лишь история, вписавшаяся в масштаб чего-то более долгого и… нелепого.       — Так что там про Сесиль?       — Сесиль… Ты помнишь Септимуса?       Вчера буквально пили с ним ромашковый чай.       — Септимус, — начала Нарцисса будничным тоном, — был единственным наследником Малфоев. И, как ты понимаешь, его сёстры не представляли такой ценности, как он сам. Для своих родителей.       Она медленно провела пальцем по ручке чашки.       — Ты, разумеется, не читал первые страницы третьего тома? — Нарцисса метнула на него взгляд из-под ресниц.       Драко лишь покачал головой. Что-то с чтением у него в последнее время и впрямь худо: ни газету, ни талмуды не может осилить. Беда.       — Но Септимус любил сестёр. Особенно Сесиль, — продолжала Нарцисса. Голос дрогнул. — А когда она умерла, Женевьева, их мать, сказала, будто у Сесиль «помутился разум», и смерть её была… естественным исходом. Но она не сказала ни слова о том, как умерла Сесиль. Не сказала и о письмах от Финеаса Блэка Второго.       На этих словах она слегка улыбнулась и сморгнула подступавшие слезы, а Драко всё также невидяще продолжал пялиться в чашку, периодически кивая, словно да, это было всё крайне занимательно, продолжай.       — Септимус был одержим желанием узнать правду. Он нашёл письма и понял: Сесиль покончила с собой. Из-за любви, из-за проклятия, из-за всего сразу.       Малфой снова покивал, не желая торопить Нарциссу, которая считала невероятно важным рассказать историю его семьи именно сейчас. Возможно, летопись Блэков вызвала у женщины приступ ностальгии.       Он теребил ногтем рассыпанный на столе тмин и безучастно смотрел на её переживания: куда он теперь скроется от подобных посиделок? Отныне вся его работа возложена на плечи Трэверса — Драко некуда спешить.       — Ты видел гобелен?       Видел ли он это мерзкое полотно со страшными буквами, которые кажутся недопустимыми, когда речь идёт о его наследнике? Да, но предпочёл бы забыть то, что видел.       Драко снова молча и безучастно кивнул. Нарцисса, поджав губы, продолжила:       — Там нет Сесиль. Как и нет Финеаса-младшего. Как и нет их дитя…       — Я всё ещё пытаюсь понять, причём здесь Скорпиус.       — Знаешь, Блэки и Малфои ненавидели друг друга, а тут один из Блэков собирается сбежать с дочерью Малфоя, чтобы обручиться…       Драко вскинул бровь.       — Грустно, не правда ли?       — Почти трогательно, — буркнул он без выражения.       Женщина сделала глоток и, опустив чашку, призвала из комнаты платок. Она принялась нервно теребить его, разглядывая собственные пальцы.       — Сесиль была беременна, — сказала она.       — И? Мне какое до этого дело?       — Именно Финеас-старшему твой сын обязан своей судьбой, — отрезала холодно Нарцисса. — Угрожая отлучением от магии, Финеас Блэк заставил сына оборвать связь с Сесиль, но тот не послушал, и Финеас проклял не только сына, но и весь род Малфоев. С тех пор все внебрачные дети Малфоев — сквибы и…       Женщина смолкла, всё ещё не поднимая глаз на Драко и продолжая тереть ногтем натянутую ткань.       Малфой, которого этот день, казалось, не мог удивить больше, напрягся. Он оттолкнул чашку и выпрямился.       — Тинки, принеси из комнаты огневиски. И саперави для миссис Малфой.       Эльф с хлопком удалился.       — Драко…       — Предлагаешь мне говорить о таком за чашкой ромашкового чая? — раздражённым и усталым голосом спросил Драко, до которого начинал доходить смысл только после слова «сквиб». — О нет, мам, для таких разговоров тебе стоило выбрать что покрепче. Чёрный чай, например.       Появилась Тинки, а с ней бутылки и стеклянные бокалы. Он налил себе. Яркая жидкость заиграла янтарём. Сделал первый глоток — лицо исказила гримаса.       — Продолжай, — кивнул он. — Правильно ли я понял, что какой-то мой дед в каком-то поколении проклял свою дочь за бегство с Блэком?       — Финеас.       — Великолепно, — улыбнулся Малфой. — Невероятная семейка.       — Драко.       — Да-да, я слушаю.       Нарцисса тяжело вдохнула и продолжила:       — Как ты понимаешь, девушка, выросшая в семье чистокровных волшебников, не смогла смириться с подобным позором, — продолжила миссис Малфой. — Как бы она ни любила свое дитя и избранника, Сесиль мучилась, разрываясь между стыдом и голосами, что нашёптывали ей страшные вещи. Об этом она писала в своём последнем письме, которое так и не отправила Финеасу-младшему. Теперь уже никто доподлинно не знает, как Сесиль наложила на себя руки, но тело девушки нашли в темницах Мэнора, куда я так просила тебя никогда не спускаться.       Вдоль стола пробежал сквозняк. Занавеска дернулась, ударила по стеклу, издав едва слышный щелчок.       Драко помнил рассказы матери о призраке темниц Мэнора, в которых Пожиратели держали измученных пленников. Среди тёмных магов ходили легенды, что в подвалах бродило приведение, способное свести с ума: оставшиеся на ночь жертвы всю ночь кричали и звали своих умерших друзей, а наутро навсегда утрачивали способность говорить.              — С тех пор прошло много времени. Финеас Блэк-младший был выжжен сразу же после того, как вступил в Ассоциацию по защите сквибов и сбежал во Францию. Проклятие отца лишило его магии — он стал магглом.       Драко молча налил второй стакан.       — Я… Послушай, я не оправдываю поступков наших предков. Но… — Нарцисса умоляюще посмотрела в глаза сына — его взгляд оставался непроницаемым. — Мы не могли с Люциусом поступить иначе, Драко. Мы боялись за будущее рода.       Он молчал. Это ведь еще не вся история. Он знал.       — После проклятия семьи стали заключать магические браки. С Непреложным обетом. Чтобы «связать судьбы», как они говорили. У нас с Люциусом тоже так было. У Абраксаса и Вивьен. У тебя и…       Стакан с грохотом встал на стол. Драко усмехнулся.       — Как иронично, что Блэки и Малфои в конце концов обручились.       — Это… — Нарцисса замешкалась. — Мы не знали о существовании подобных браков и не помнили, когда нас венчали. То, что было в школе, на мероприятиях — это другое. Я действительно полюбила Люциуса, как и он меня. Наше решение обручиться стало счастливой случайностью. И я очень хотела для тебя такой же судьбы: мы старались, чтобы вы с Асторией всегда были рядом, проводили друг с другом праздники, каникулы. Мы делали это из благих побуждений…       — И вымостили мне дорогу в мой личный ад, — прервал Драко. — Что ж… За любовь!       Он выпил третий стакан.       Нарцисса отвернулась, крепко сжав платок в руке. Слёзы, всё это время собиравшиеся в горле, просились наружу, и женщина задрожала. Драко и рад был обнять её, утешить, но руки были заняты — он держал стакан и пил за жестокое чувство, о котором так грезила мать, и за здоровье своих предков, позаботившихся о судьбе будущих поколений заранее.       — Драко, я предупреждала тебя, что отношения с Гермионой ни к чему хорошему не приведут.       Малфой негромко рассмеялся.       — И когда ты меня не послушал, мне пришлось поговорить с ней самой.       — Видимо, она оказалась крайне послушной девочкой, — натянуто улыбнулся Драко. — Думаю, плодотворный был разговор. Только вот не пойму, что бы изменилось, если бы мы подтвердили брак с Асторией официально? Что стало бы с Грейнджер? Со Скорпиусом? Чего вы хотели?       Миссис Малфой обернулась к сыну.              — Мы хотели, чтобы все остались живы.       — Чудесный тост. — Малфой налил четвёртый стакан.       — Драко…       — Чокнемся же, мам, чтобы все остались живы! — Парень поднял стакан и поднёс к бокалу матери, но не заметив за ней желания пить за столь замечательные слова, опрокинул очередную порцию виски в одиночку. — Что ж, не получилось выпить за это, видимо, кто-то снова умрёт.       Он усмехнулся. Улыбка его уже не казалась живой. Он еле выговаривал слова.       — Драко, остановись, — прошептала Нарцисса.       — О, ты больше не хочешь? — брови Малфоя поднялись в удивлении. — А зря, у меня вот есть ещё один тост. За сквибов!       Он поднял бокал, но рука замерла — мать, перегнувшись через стол, мягко, но уверенно сжала его запястье.       — Скорпиус не останется сквибом, — сказала она. — Ты не читал магический контракт, да?       Драко рассмеялся.       — Конечно, не читал, мне было пять лет. Хотя… Может, и читал. Запамятовал. Был увлечён знакомством с женой. Покажешь потом, какую я подпись там оставил? Надеюсь, это был снитч. Не переживу, если солнышко или домик.       Нарцисса строго взглянула на сына, но тот уже пропитался обжигающим вкусом виски, залив в себя четвёртый стакан. Она встала. Её платье шелестнуло, как сухая листва. Лицо застыло в ледяной маске.       — Поговорим завтра.       — Нет-нет-нет, мам. Погоди. — Он отодвинул стул и, пошатываясь, подошёл к матери, усадив ту обратно на жёсткий деревянный стул с вязаной сидушкой. — Давай всё же договорим. Так что там со сквибами?       Миссис Малфой выгнула бровь: такое поведение для неё было неприемлемым, а потому она не преминула выдвинуть условия:       — Пока ты не сядешь и не оставишь стакан в покое, я не продолжу.       Драко, сдаваясь, поднял руки и вновь плюхнулся на скрипучий стул.       — Согласно магическому контракту, вы не только не можете разорвать брак с Асторией. Вы не можете иметь детей, пока есть незаконнорожденный ребёнок. Никто из вас. Даже если Астория сбежит, она не станет матерью.       Он не удивился. Более того, после новости о магическом браке он даже предположил, что его предки сделают всё, чтобы бастарды не имели притязаний на фамилию Малфоев и их богатства. Во всей этой истории ему даже стало жаль Асторию, которая с детства ненавидела Драко.       Разочарованно хмыкнув, он достал из кармана самолётик сына и принялся сглаживать его по линиям сгиба.       — Мы не можем отменить действие Непреложного обета, — продолжала она, едва слышно, — но у нас есть шанс спасти магию Скорпиуса. Я не утверждаю, что шансы высоки… — Она протянула руку через стол, положив ладонь на пальцы сына. Её кольца холодили кожу. — Мы с Люциусом всё это время искали способ отменить проклятье. Хотя, признаться, он был не в восторге от подобной затеи.       Драко презрительно усмехнулся.       — Есть один тёмный ритуал, который должен связать Скорпиуса с магией рода, но это нужно сделать до того, как ему исполнится пять. И ты должен знать, что это опасно. Не для тебя со Скорпиусом… — В образовавшейся паузе миссис Малфой набрала в грудь побольше воздуха и произнесла на выдохе: — Но Гермиона согласилась.       Пальцы сжали самолётик до хруста.       — Естественно, — саркастично высказал себе под нос Малфой. — Как же Грейнджер могла отказаться принять ещё одно опрометчивое решение за моей спиной?       Он продолжил разглаживать сгибы, затирая те до катышек.       — Драко, это позволит твоему сыну вернуть родовую магию вопреки проклятью.       Он продолжал мять бумагу, будто хотел стереть границы реальности.       — Это даст шанс…       — А может, к дракклам все ваши проклятья? Да и весь этот магический мир! — Он со смехом в глазах посмотрел на Нарциссу и отправил самолёт на подоконник. — Может, будет лучше, если мой сын останется сквибом? Зато мы с Гермионой будем жить долго и счастливо. Вне брака. И никакой Питер не понадобится. Здорово, не правда ли?       Его смех прозвучал глухо, неестественно, и затих под потолком. Нарцисса со страхом взглянула на него.       — Удивлена? Думаешь, мне нужен мир, где каждое решение повязано на крови? Думаешь, магия — это всё ещё сказка?       — Ты не всерьёз…       — О, ещё как. Пора этому роду прекратить своё существование в магическом мире, раз тот отказывается нас принимать. Разве это жизнь, когда всё расписано за тебя твоими же предками? — Он потянулся к бутылке огневиски и плеснул в стакан. — Почему дети должны страдать за решения своих никчёмных отцов? Это не спасение рода, это попытка выживания среди таких же остолопов, мыслящих себя властелинами лишь потому, что их палочка однажды засветилась от Люмоса.       — Драко…       — Хорошо сказал. Тост так и напрашивается. — Он поднял стакан, отбрасывая тень на скатерть. — За идиотов, гордо размахивающих палочками по улицам!       Нарцисса поднялась с места.       — Если ты полагаешь, что имеешь право просто зачеркнуть тысячелетие существование нашей семьи, Драко Люциус Малфой, знай: я не позволю тебе этого совершить. — Она пригрозила ему пальцем. — На Блэков и Малфоев накладывали и не такие страшные проклятия за эти десять веков, и наши семьи всегда находили способ противостоять им без угрозы роду. И да, жертвы были. Но осознанные. А ты — сопливый мальчишка, который только вчера узнал, что такое быть отцом, и пока не понял по-настоящему, что такое нести ответственность за свои поступки и мириться с последствиями не только собственных решений. Те четыре года твоих страданий ничто в сравнении с тысячью лет.       К концу тирады голос Нарциссы задрожал, и женщина поспешно вышла из-за стола и направилась в сторону гостиной.       — И всё же мёртвые не должны решать за живых, мам, — тихо сказал Малфой.       Нарцисса остановилась в дверях. Она обдумывала фразу сына, в глубине душе соглашаясь с ней, но с тоской произнесла:       — А живые не должны забывать, почему они живы, Драко.       И исчезла в гостиной.       С уходом матери Малфой невербально погасил свет и погрузился в абсолютную тишину. Зажёг вытяжку — чтобы видеть, сколько ещё осталось на дне.       Драко пил и смотрел на падающий за окном снег, покрывающий белым саванном его прошлые надежды.       В этом мире и впрямь не было ни счастья, ни несчастья — и то, и другое достигалось в сравнении. И Драко, погрузившись с головой в беспредельное несчастье, был всё так же далёк от равносильного тому блаженства. Как завещал некогда Эдмон Дантес, он не переставал ждать и надеяться. Но то было до разговора с Нарциссой, после которого единственное, что ему оставалось, — пить и смеяться.       Над собственной наивностью.       Он проклят на невезение по жизни, чтобы быть слепым и верить редким удачам, не ожидая за ними чёрной взлётной полосы. Но отчего-то его самолёт по-прежнему продолжал рассекать грозовые облака. Драко лишь оставалось задаваться вопросом, когда тот рухнет, и делать ставки на завтрашний день, который никак не наступал.       Близился одиннадцатый час, когда бутылка огневиски опустела. Перебирая картины сегодняшнего дня, Малфой нещадно возвращался к лежащей без сознания Грейнджер.       Его сердце пропустило удар, когда её остановилось. Она не дышала. Не переставая добиваться возвращения Грейнджер в мир живых, Драко делал ей искусственное дыхание и безрезультатно насыщал лёгкие кислородом. На него градом сыпались угрозы и оскорбления Питера, который силился откинуть Малфоя.       Не сдержавшись, Драко занес кулак, но Питер стоически выдержал удар и вопреки ожиданиям Малфоя не отключился. Пока авроры мешкали, он откинул Драко навзничь и ударил того в ответ. Дальнейшую потасовку удалось прекратить: вырывающегося Питера силком отвели к камину.       Может, Драко и был несправедлив к парню, но только отчасти. Да, он видел переживания жениха Гермионы, но счёл их отличной игрой, ведь, у Фостера не было прав испытывать тот же страх, что возник в душе самого Малфоя. Питер не смел забрать и это чувство, как сделал это ранее с самой Грейнджер, как собирался поступить в будущем со Скорпиусом. Малфой не знал наверняка, повинен ли американец в его страданиях, но страстно желал, чтобы тот взял всё на себя. Его душа жаждала мести за всю ту боль, что пережил он сам.       Поттер появился на кухне почти сразу, как увели Питера, с безоаром, благодаря которому к девушке снова вернулись пульс и способность дышать. А вместе с ними и безутешная агрессия Драко на самого себя. Мысль, что Грейнджер могла умереть у него на руках, уничтожала.       Позже, когда ночь стекала за края, в кухню зашла она. И Драко очнулся. Точно призрак, который явился за его многострадальной душой, она молчаливо опустилась рядом, не отвечая на его реплики. И, видит Мерлин, он был готов отдать свою душу в тонкие руки Гермионы Грейнджер, не задумываясь. Даже если она снова сбежит с ней в Америку. Или в ад.       Но девушка коснулась его, пробуждая от кошмаров уходящего дня.       Не помня себя, он каждым своим прикосновением пытался убедиться в том, что они оба всё ещё живы. Вопреки всему. Грейнджер становилась слабее в его руках, пока в конечном счете не погрузилась в сон.       Однако её появление вернуло в руки Драко колоду карт, чтобы тот в последний раз перетасовал и разыграл очередную партию с Судьбой. И пусть та неумолимо забирала у него Гермиону чужими или собственными руками, пусть она жульничала и водила их за нос, всё же Судьба давала ему шанс отыграться, ставя на кон Скорпиуса, и он обязательно выиграет его. Теперь уже вместе с Грейнджер.       Козыри — черви.