Госпожа Америка

      Двадцать шестое декабря стремительно неслось к полудню, заметая за Блейзом и Гермионой следы на пути к Косому переулку. Мороз щипал нос, снег хрустел, пальцы, лоб неприятно чесался под шапкой — и всё же было в этом что-то уютное, щемяще знакомое.       Они говорили ни о чём: о витрине с новыми мантиями, о котле цвета «закат в Азкабане», об эльфийском плетении. Но Блейз, запнувшись на слове, резко сбил с маршрута:       — Вернись сейчас на четыре года назад, — бросил он, не глядя. — Ты бы сделала всё по-другому?       Гермиона тяжело вздохнула.       Самое мучительное испытание в жизни — вечное возвращение к точке принятия того непростого решения, которое навсегда перепишет историю.       Ты долго думаешь, сомневаешься, гадаешь на знаках судьбы, однако приходит пора перерезать нить, и кто-то незримый вкладывает в твои онемевшие пальцы раскрытые ножницы. Ты невесомо держишь рукоять, зная, что рано или поздно придётся сжать, и оттягиваешь роковое мгновение. Ты не хочешь резать. Но лезвия сходятся — со скрежетом, со звонким щелчком. И уже отрезана ты. Проносится секунда — и в голове спасательным колоколом бьют аргументы в собственную защиту: так будет спокойнее, это правильно, поболит — перестанет, через полгода забуду — через три и не вспомню.       Оправдания становятся помощниками в моменты, когда думаешь, что всё могло бы сложиться иначе. И эти минуты незаметно складываются в дни, а затем и годы терзаний. На стойке регистрации, в новой гостинице, в магазине, в библиотеке, на кухне, в детской — они следуют по пятам, пока ты робко выставляешь против них свой картонный щит из слов-утешений. Ты засыпаешь с уверенностью, что ничего уже не исправить, а потому и переживать уже не стоит. Кладёшь щит подле себя и попадаешь в самую страшную ловушку из собственных кошмаров.              В повторяющемся из года в год сне она собирает всех близких за одним столом, чтобы произнести те роковые слова, которые так и не смогла сказать наяву. Вглядываясь в лица, она с тоской замечает в них понимание и вместе с тем слабый отблеск надежды, который не позволяет ей раскрыть рта. Зажимая его руками, она пятится назад и бежит без оглядки вдоль невероятно длинных коридоров школы. Запирается в туалете, захлёбывается в собственных слезах и молит, чтобы пришёл тот, кто стал причиной её кошмаров. Она смотрит в отражение и, не узнавая себя, бессильно сползает по стенке.       Когда истерика проходит, открывает дверь и видит его.       Всегда печальный, он прижимает её к себе и шепчет, как умеет только он, что всё и впрямь хорошо. Он гладит её по волосам, не переставая повторять, что понимает и принимает её решение. Зарываясь руками в её локоны, он твердит, что нужно двигаться дальше, и уверяет, что всегда будет рядом, даже если она станет просить забыть её.       И прикасаясь к нему во сне, она осознает, что правильно может быть только в его объятиях.       Стоит ему раствориться в коридорах — тигры сомнений начинают терзать изнеможённую плоть, пробуждая в холодном поту. Она переворачивается на другой бок, до боли сжимая веки, и просит подкроватных чудовищ схватить её за ногу и утащить в свою обитель, чтобы не чувствовать кровоточащих рубцов; чтобы эти чудовища испугали её страшнее собственного одиночества. Однако те безучастно наблюдают за её страданиями. И каждую ночь на протяжении долгих лет она проваливается в тот самый кошмар, в котором он сжимает её в своих руках и, нежно поглаживая по спине, заверяет, что всё будет хорошо.       В последний год, открывая дверь, вместо него она часто видит Питера. И это нарушает привычный порядок вещей: отказываясь верить собственным глазам, она каждый раз либо запирает дверь, сокрушаясь в собственных слезах, колотя стену и проклиная Малфоя до самого пробуждения; либо пробегает мимо, преодолевая лестничные пролёты, в непроглядную тьму.       Она согласна переживать повторяющийся кошмар только в одном случае: если тот, кто является его причиной, встретит её там. В самом запредельном для остального мира месте. В её личном аду. В её сне.       Наяву же всё было наоборот. И будь у Гермионы маховик, она бы изменила только одно — решение Септимуса Малфоя скреплять браки Непреложным обетом. Однако это навсегда бы перечеркнуло их историю, лишая самого дорогого. Сколь соблазнительным ни казался шаг исправить прошлое, он представлялся ей неправильным, что Гермиона и озвучила.       — Ладно, продолжим разговор о нашем медовом месяце в Японии. Ты спросишь меня, почему мы отправились…       И Блейз пустился в рассказ о ядовитой рыбе, о кимоно, которое он нацепил задом наперёд, и о том, как чуть не провалился сквозь крышу чайного домика. Гермиона слушала. Слушала — но не отпускало.       Час назад, напротив Трэверса, она бы с уверенностью сказала «нет». Но вспоминая лицо измученного Питера… его истерзанные глаза по её вине. Нет, Гермиона не хочет для него подобной участи. Она вряд ли приняла бы иное решение четыре года назад, оставаясь верной своему желанию избавить Малфоя от ненужных страданий. Но год назад…       — Как понять, что правильно? — вдруг спросила она, останавливаясь и поворачиваясь к Забини.       — Сама тактичность. Ты меня хоть слушала всё это время?       Она кивнула.       — И про фугу, и про штаны, и про перемахивания — всё слышала.       — Совсем тебе неинтересно, что происходит в моей жизни, — фыркнул парень.       — Это не так. Просто…       — Просто у тебя два очень активных полушария, одно из которых сейчас так же активно занято не мной. Хотя, может быть, и оба. Да-да. Знаком с этими противоречивыми существами.       Снег хрустел под ногами, в воздухе пахло дымком из труб и карамелью. Пройдя несколько метров в молчаливом размышлении, Блейз вдруг вздохнул и сказал:       — Вот ты поливаешь кусты зимой?       — Что? Нет. Конечно, нет. Снег же…       — Вот видишь, не поливаешь. Потому что неправильно поливать кусты зимой, так? Хотя им в принципе нужна вода. Вот и мне кажется, у всего своё время, свои инструменты и методы. У правильного тоже есть срок годности.       — По такой логике, получается, что все принятые решения правильные?              — Ну… — он пожал плечами. — Получается так. Видишь ли… То, что ты сделал когда-то, было для тебя на тот момент правильным. Не сейчас, так тогда. Даже если в конечном итоге ты превратился в Плаксу Миртл. — Он с хитрецой посмотрел на неё. — Вовремя ты задумалась об этом. Нельзя было четыре года тому назад?       — Ты тогда ещё был слишком юн и глуп, — буркнула она себе под нос. — Впрочем, как и я.       — Что-что-что? Прости, старею, не расслышал.       Девушка пихнула парня в бок, и тот, поскользнувшись, улетел в сугроб. Она рассмеялась.       — Прелесть, — натянуто улыбнулся он, сплёвывая снег. — Такими темпами я сам тебя с удовольствием отправлю порт-ключом обратно.       Всё ещё улыбаясь, Гермиона протянула ему руку, чтобы помочь подняться на ноги, и в этот же момент уловила резкое движение справа. Но обернувшись, увидела только заснеженную и абсолютно безлюдную улицу: одинокие фонари, скамейки, деревья, здания — никаких других силуэтов.       — Ты чего?       — Мне показалось…       Она посмотрела на их следы. Две цепочки. И… третья. Чуть позади. Углублённые, как будто кто-то тяжелее шёл сзади. Гермиона сглотнула. Палочки при ней не было. Сказать Блейзу — привлечь внимание. Ошибка.       — Показалось, — выдохнула она. — Неважно.       Как там учил её Артур? Если враг рядом — подпусти его ещё ближе       Они продолжили свой путь в сторону Косого переулка. За ближайшим поворотом Гермиона крепко сжала запястье Забини и требовательно прошептала:       — Палочку. Сейчас.       Блейз не стал задавать вопросов. Его ладонь дрогнула, когда он передал ей вибрирующее от магии древко. Гермиона выскочила из-за угла старого здания.       — Петрификус Тоталус! — Крик был резкий, будто удар хлыста. Заклинание рикошетом отлетело в кирпичную кладку.       — Арресто Моментум! — подхватил Забини, шагнув вперёд, но и его чары шипя рассыпались в пыль, не достигнув цели.       Что-то невидимое налетело сбоку. Депульсо. Гермиону отбросило на мостовую. Она ударилась плечом, проехала по мокрому асфальту, из-под её пальцев брызнули осколки гравия. Мимо завизжала машина, обдав горьким запахом бензина и жжёной резины.       — Он не один! — рявкнул Блейз, бросаясь к ней. — Уходим, Грейнджер!       Голос — высокий, чистый, почти детский — выкрикнул ещё одно проклятие. Блейз рухнул с приглушённым криком. Вспышка света — и Гермиона схватила его за руку. Звук аппарации захлопнул пространство. В самое безопасное место, которое первым пришло на ум.       БАХ.       Приподнимаясь на коленях, она закинула травмированную ногу Забини на бортик ванны. Хрустнули кости.       Он зашипел, отползая назад, стуча ладонью по кафелю.       Гермиона сняла ботинок и открыла шкафчик под раковиной.       — Не двигайся! — резко бросила она, уже роясь в аптечном шкафчике, откуда пахло железом и чем-то терпким.       — Блять… — пробормотал он, сползая вниз. — Да я как-то и не особо…       Кровь хлестала из рваной раны, пропитывая ткань брюк, стекая в щели между плиток, алыми лужицами пульсируя под тусклым светом. Лоб покрывался испариной, а глаза блуждали. Всё грозило Забини потерей сознания.       — Ты слышишь меня? Держись! — Она нашла нужный флакон, подхватила его голову и влила в рот настойку растопырника.       Считая про себя до десяти и оглядываясь по сторонам, он силился не провалиться во тьму. Ему стала мерещиться трава. Густая, зелёная трава окружала его всюду. Он попытался схватить её, но в руках оказались только чьи-то носки.       — Ой, фу… — Он сфокусировался и, узнав очертания комнаты, через силу с придыханием произнес: — Какая… знакомая… плитка… Соскучилась?       — Говори, что хочешь, только не вырубайся.— Рассуждать о том, почему они в их с Малфоем квартире, не было времени.       Она ударила Блейза по щекам и, перемещаясь к ногам, призвала другой бутылёк. Резким движением палочки Гермиона разрезала брюки.       — Ого… Я хоть и слаб… Но всё же человек женатый… — Чувство юмора спасительной ниточкой держало его за реальность, не давая потерять сознание окончательно.       Она бросила на него убийственный взгляд, скрутила ткань, наложила жгут. Тугой узел — и он зарычал, губы побелели от едва сдерживаемого крика.       — Быстро! Квиддич! Имена!       Она уже вытаскивала следующую настойку. Бадьян.       — Не лучшее время для изучения…       — Говори! — влила жидкость прямо в рану. Рёв боли разнёсся эхом по ванной. Пот катился по вискам Забини, глаза закатились.              — Да блять! Нотт, Уизли… — Забини снова вскрикнул от боли. Часто дыша, он смотрел в потолок. Процесс расщепления замедлялся.       Гермиона просканировала кость — повреждение на уровне ядра. Проклятье глубоко проникло в ногу. Костерост. Бинты. Быстро. Она открыла очередной бутылёк и придвинулась к Блейзу. Уложив его голову к себе на колени, она влила зелье. Крик прервался бульканием. Попытался отползти. Она зажала нос.       — Глотай.       Он закашлялся, вздрогнул, попытался вырваться — тщетно. Перегнувшись через тело парня, она провела палочкой над открытой раной.       — Вулнера Санентур, — проговорила она, и свет скользнул над раной. Регенерация вызвала новый приступ боли.       — Кто ещё?       — Что? — Он еле дышал.       — Игроки!       — Джонсон, Крам… — Он изогнулся, ударился головой о кафель. — Вуд… Флинт…       — Держись! — Она наложила вторую повязку, осторожно очищая от крови.       Блейз шумно сглотнул.       — Насколько всё плохо по шкале от пяти до десяти? — Он тяжело приподнялся на одном локте и посмотрел на ногу. — О нет, это все пятьдесят! — Блейз скривился и упал ничком, закрывая лицо рукой.       — Продолжай! — обматывая бинты, она бросила на него строгий взгляд.       — Смит… Гоффери… Пламптон…       Рези в ноге стали отступать. Способность размеренно дышать стала постепенно возвращаться.       — Ты слишком тяжёлый, — буркнула она, пробуя поднять его.       — Спасибо, Грейнджер. Как раз хотел купить себе умные весы. — Он попытался улыбнуться.       Боль становилась слабее. Он смотрел в потолок ванной Малфоя, мысленно перебирая в голове все случаи, когда Гермиона спасала его от смерти после заданий, и думал, что нашёл другу самую лучшую женщину во вселенной.       — Тинки! — Гермиона вдруг резко выкрикнула.              Хлоп! — в ванной появилась крошечная эльфийка в цветастом фартуке.       — Мисс Гермиона! — голос прозвучал радостно. — Тинки здесь!       — Еба-ать. — Губы Забини приоткрылись от удивления. — Ты и так умеешь?       Она изумлённо прошептала себе под нос:       — Сама не ожидала, — пробормотала она. — Перенеси его в гостиную. Пожалуйста.       Как только эльфийка сняла мантию Блейза и уложила его на диван в комнате, Гермиона принесла ещё один флакон и, усевшись подле парня, запрокинула тому голову. Снова.       — Грейнджер, я уже не пью так много, как раньше.       Она раздражённо фыркнула, открыла бутылёк и влила десять капель.       — Ты очень плохо влияешь на нас с Драко. Я всё расскажу Пэнси.       — Организм быстрее восстановится, если ты немного поспишь. И помолчишь.       — А как же имена игроков?       — Поверь, со мной бессмысленно соревноваться: я знаю больше.       — С каких это пор?       — Спи.       — Так и скажи, что хочешь в одиночестве насладиться ароматом рубашек Малфоя, поваляться на его постели… — Блейз зевнул.       Гермиона вздохнула.       — Именно так. — Она вырвала из журнала лист и трансфигурировала его в платок, чтобы вытереть со лба проступивший пот. — Ты испортишь мне всю романтику.       — Грейнджер, ты… такая… Малфой… — глаза медленно закрылись.       — Спи-и.       — Вернёшь перчатку…       — Какую?       Он ухмыльнулся, стянул с неё шапку, прикрыв глаза.       — Спи, Блейз.       Он больше не ответил. Только дышал — глубоко, ровно, впервые за последние полчаса.       Гермиона сдёрнула с себя ботинки и выдохнула. В спокойной обстановке она бы не позволила топтать ковры в уличной обуви. Но чего в её жизни не осталось, так это спокойствия. Она забрала из руки Забини шапку.       — Мисс нужно вылечить раны, — прозвучало у самого уха.       Она вздрогнула от неожиданности и сразу ощутила — губа саднит. Прикоснулась пальцами, смутно припоминая, как приземлилась на жесткий асфальт. Губа была разбита. И, судя по тупой боли во всём правом боку, не только губа.       — Рада тебя видеть, Тинки, — усмехнулась Гермиона.       — Тинки тоже рада, мисс. Я вылечу мисс?       — Нет, Тинки, я справлюсь. Спасибо. — Гермиона сдёрнула пальто, оно упало на пол с шелестом, тут же вспорхнуло в воздух и скрылось в прихожей. — Скажи мистеру Малфою, что мы здесь.       Эльфийка с тем же громким хлопком исчезла.       Гермиона зашла в ванную комнату. Откинула засов и сполоснула пол — кровь оттерлась не сразу, пришлось потереть. Встала, медленно расстёгивая джинсы и рубашку, бросила потемневшую от пыли и крови к ногам. Опёрлась ладонями о холодный фаянс раковины. Опустила голову и сосредоточенно стала рассматривать плитку под ногами. Треснутая она казалась в реальности резче, чем в воспоминаниях.       За ними следили. И Гермиона уверена — уже не в первый раз. Преследователь шёл сбоку или аппарировал за секунду до… Она вспоминала, как всё произошло, стараясь мысленно разложить кадры по порядку, как в протоколе. Один факт теперь не давал ей покоя: Питер. Не виновен. По крайней мере, в нападении. Значит, кто-то использует его — чтобы отвести удар. Гермиона зажмурилась. Это уже не просто подозрение, это — линия, ведущая к убийце. И к Малфою.       Она потянулась к шкафчику. На полке стоял знакомый Летейский эликсир доктора Летто. Зачёрпывая мазь пальцами левой руки, она уловила едва уловимый запах мха и травяного настоя. Запахи снадобий забытого лесного целителя.       Она мизинцем заправила за ухо выбившуюся прядь и осмотрела своё тело в отражении. Синяки образовались на локте и рёбрах с правой стороны. Не без боли она согнула правую руку и принялась медленно втирать холодный эликсир, невидяще глядя перед собой.       В минуту спокойствия на неё налетели воспоминания ужасно затянувшегося утра, как будто то было в другой жизни вместе с Малфоем, допросом, Питером. Она отрешённо смотрела перед собой, исцеляя синяки и мысленно обводя рубцы, оставшиеся после двух таких разных и по-своему жестоких встреч.       «Ради тебя я бы сделал что угодно…».       «Рад, что ты жива, моя загадочная мисс Доброй ночи».       Они не должны испытывать к ней подобного: она не заслуживает и толики того чувства, что, сама того не желая, распаляет. Гермиона — предательница для каждого из них.       «Ты не совершишь этого ритуала».       «Я не хочу впутывать тебя во всё это».       Как бы они того ни хотели, Гермиона не останется безучастна — она сделает так, как считает правильным, даже если больно поплатится за это. Вновь. У правильного тоже есть срок годности, как сказал Забини. И свои методы.       «Я допустил ошибку».       «Нихуя это не ошибка. А ты дура».       Возможно, отчасти она и дура. Но Гермиона не лезет на рожон — ей приходится быть в самой гуще событий. Ситуация требует, чтобы она действовала решительно и безошибочно — часы бегут и в злейшее ненастье, грозя прижать любого из них к острию ножа. Медлить — непозволительная роскошь в их ситуации.       «Я не позволю себе… Я не позволю ему потерять тебя».       «Я люблю тебя, Гермиона».       Баночка с мазью шумно выскользнула и грохнулась в раковину, разбрызгивая эликсир. Грейнджер выругалась.       Зачем они оба усложняют и без того непростую ситуацию? Почему бы им просто не перестать говорить с ней о чувствах? Есть дела поважнее того, что между ними творится.       Она судорожно выдохнула и принялась собирать остатки эликсира в ёмкость.       А что она ответила Питеру на прощание? Что она «знает»? Почему она не смогла произнести те же слова, что и он? Глупый вопрос, но… Не она ли недавно хотела отстроить их тихую гавань? Не она ли пыталась уверить Питера в том, что тот ошибается, что она хочет любить его? Тот самый Питер, который идеален во всем.       — Глупо, — прошептала она, не отводя взгляда от измазанной ладони. — Всё глупо.       Гермиона недовольно покачала головой и бросила баночку в раковину, оставив попытки собрать мазь. Она упёрлась ладонями в края столешницы. Оглядывая пространство перед собой, заметила ненавистную жёлтую уточку.       Резиновая. Тупо улыбающаяся. Насмешница.       За каким дракклом ей нужны были тогда эти разрушающие сравнения себя с уткой? Как она позволила опустошить себя какой-то резиновой твари? И во имя чего, если всё, что она сделала, оказалось напрасным?       Глупо-глупо-глупо.       Гермиона подняла голову и посмотрела на себя в зеркало.       В объятиях приглушённого зелёного цвета бледная и даже с разбитой губой она выглядела так ужасно. И так естественно. Настолько, что от внезапного шёпота тоски больное сердце грозилось разбиться на куски.       «Ты всё-таки такая Малфой».       Единственное место, которое подсказал мозг в опасной ситуации, хотя в том районе находился и дом её родителей, и квартира Рона. Но эта вечнозелёная, пикси её дери, плитка тянула Гермиону к себе всё утро. Это ли не жестокая шутка?       Прядь снова сползла на лицо. Липкими руками она раздражённо смахнула её, и замерла, встретив в зеркале взгляд.       На неё смотрела молодая, злая и в то же время потерянная девушка с кровавыми пятнами на лице. Словно вопрошая, почему Гермиона позволила ей стать такой. Сквозящее в её глазах отчаяние просило Гермиону схватить ту за плечи и встряхнуть, прокричав в самое лицо: «Ты не имеешь права быть несчастной! Я столько для тебя сделала!».       Но та не стала бы её слушать. Она там, по ту сторону стекла, и не верит никому — ни ей, ни себе. От реального мира её отделяет прочная завеса зеркала, сквозь которую она безмолвно взирала и взирает на страдания мира, уже не имея надежды выбраться и предотвратить их.       Никто не пришёл разбить эту зеркальную раму и освободить наконец ту, что всегда танцует; ту, что Гермиона Джин Грейнджер собственноручно заперла в кошмарах вместе с Малфоем.       На лице той девушки не должно быть крови и ссадин на губах. У неё нет синяков и сломанных рёбер. Та девушка не думает о спасительном бегстве и не пытается на своём же страдании построить новый замок спокойствия и сомнительной радости. Она сражается против любой несправедливости и храбро смотрит в лицо опасности.       И она обнимает любимого не только в моменты отчаяния и невыносимой тоски в кошмарах — та девушка крепко держит его за руку, преодолевая вместе с ним любые препятствия. Даже если в душе терзается чувством вины. Она позволяет ему целовать себя и отвечает так же искренне. Она не разбивает своего и чужих сердец, оберегая от шрамов.       Та девушка помнит, что такое любовь, а не сочиняет её на ходу. Она умеет искренне чувствовать, и именно поэтому сейчас позволяет Гермионе спускаться пальцами по линии бретель и очерчивать чашечку лифа. Позволяет забываться в воспоминаниях о совершенно других руках. Она прикрывает ей глаза, вынуждая испытывать трепет от прикосновений, затягивая узел в низу живота. Она тянет её правую руку к подвеске, крепко сдавливая ту, и вынуждает думать о трепетном дыхании на шее.       — У тебя синяки немного в другом месте.       Отражение исчезло.       Гермиона обернулась. В проёме — Малфой. Тот самый, чьи пальцы мысленно касались её обнажённой кожи мгновением ранее.       Её руки медленно опустились на столешницу. Словно во сне. Он вошёл. Достал новую упаковку мази и бутылёк с костеростом. Стянув с батареи полотенце, разровнял его на столешнице у раковины.       — Сама? — спросил он, не глядя.       Гермиона не ответила. Смотрела. Нерешительно. Не желая просыпаться. Пускай и с другим сюжетом в другой локации, но неизменно рядом с ним… Неужели она снова в кошмаре?       — Ясно, — сухо сказал Драко.       Он подошёл почти вплотную. Безболезненно подхватил на руки и усадил на край столешницы, покрытой махровым полотенцем. Приподнял её руку и, чуть наклонившись, провёл палочкой вдоль ребер. Вдох-выдох. Грустно поджав губы и откупорив бутылёк с костеростом, Драко протянул его Гермионе.       Пока она делала осторожный глоток, не отводя зачарованного взгляда от его сосредоточенного лица, он зачерпнул небольшое количество мази и несколько неуверенно дотронулся до места под лифом.       От холодного и внезапного прикосновения она вздрогнула. Отняла зелье ото рта, сталкиваясь с непроницаемым и стальным блеском глаз. Снова близко.       Это сон. Это не реальность.       Сердце сделало кульбит, оставляя ударом на незримом зеркале трещину и вместе с тем даря призрачную надежду той, что недавно смотрела на Гермиону с печалью.       Проснись, дура.       Но она отчаянно не хотела покидать стен происходящего кошмара, упорно продолжая наблюдать за внезапно остановившимся миром вокруг. И смысл имели только эти наполненные тоской, уверенностью и тайной серые глаза. Мягким шёлком его взгляд окутывал душу после внезапно обрушившегося ливня и проникновенно, словно её битое зеркало, выталкивал самые сокровенные мысли и чувства Гермионы.       Драко отвёл взгляд и вновь наклонился, продолжая осторожно растирать мазь.       Каменные стены её мысленного замка, в основании которого уже давно лежал динамит с его именем, содрогнулись от неторопливого и равнодушного скольжения по коже.       Она злилась на себя за то, что испытывала к нему, и в то же время понимала, что не может больше контролировать свои чувства. Тщетно пытаясь убедить себя, что это всего лишь сиюминутное желание, она лишь сильнее ударяла своё отражение, оставляя на нём искажённые черты.       Рука Драко поднялась выше. Касание скользнуло под край ткани. Замер.       Вот сейчас. Сейчас я проснусь.       Сердце билось с досадой и в то же время молило не останавливаться. Смелее. Если это и был кошмар, то самый лучший, и его она хотела прожить до конца.       Драко собирался одёрнуть руку, но Гермиона вцепилась в его запястье, не давая осуществить задуманное. Он не поднимал глаз — сосредоточенно смотрел вперёд, всё ещё не отнимая руки от ее тела. Задыхаясь от собственного «что я творю?», девушка ослабила хватку и скользнула к его пальцам, направляя те выше под самую ткань.       И он не сопротивлялся. Дотрагиваясь до основания изгиба её груди, он невесомо и изучающе стал вести вдоль него, закрадываясь выше.       Мгновение — перехватил запястье, холодно взглянул на неё в упор.       — Сама. — Вложил в её руку баночку с мазью.       Она разочарованно выдохнула, вслушиваясь в хруст незримого зеркала в груди. Лиф сковывал её ребра, не давая возможности безболезненно растереть лекарство. Не давая возможности треснутым осколкам, которые впивались в самое сердце, упасть к ногам.       Так больше не могло продолжаться. Если это — лучший из возможных кошмаров наяву, она даст ему шанс стать другим. Не таким жестоким и печальным, как обычно.       Морщась от резких покалываний в ребрах, дотянулась до палочки и, сделав надрез на ткани, услышала звон разбивающегося о пол стекла.       Она взглянула на него с вызовом. Пока кусочки зеркала отскакивали от невидимой плитки и впивались в её ноги, причиняя сладостную боль.       Отступил, поджав губы, будто смотрел не на неё, а сквозь.       Гермиона выпрямилась, чуть отклонилась назад, опираясь на столешницу. Левой рукой зачерпнула мазь и осторожно, неторопливо провела пальцами под грудью, отодвигая ткань и глядя на Драко.       Но тот уже зацепился за проступившие вдоль ноги синяки. Он придвинул стул, сел, подтянул её ногу и, зафиксировав ступню на своём бедре, провёл пальцами вверх по голени, вынуждая её с замиранием сердца и в абсолютном молчании следить за каждым жестом.       И он делал это снова, пока её левая рука медленно и обессиленно скользила вдоль тела вниз. Драко Малфой беззастенчиво снимал её броню, каждым новым прикосновением проникая пулями в зеркало и пуская нити сколов к основанию рамы.       Нанеся небольшое количество эликсира на пальцы, он стал втирать его вдоль голени, с каждым новым движением поднимаясь выше. Иголки впились в её тело, не позволяя оказывать сопротивление, как некогда утром. И пока он вёл, медленно подбираясь к бедру, Гермиона голыми руками вжималась в острые выступы стекол в раме.       Его рука соскользнула на внутреннюю часть, перехватывая дыхание девушки. Она с силой отодрала осколок от рамы, позволяя тому глубоко врезаться в ладонь.       Драко поднял голову и, не отводя взгляда от расширившихся зрачков Гермионы, продолжил скользить выше, вместе с тем поднимаясь со стула и приближаясь к её лицу. Не доводя пальцы до кромки ткани, он переместил руку на внешнюю сторону бедра и с силой стянул кожу.       — Вижу, ты продолжаешь искать неприятности на свою пятую точку, — прошептал он с хрипотцой.       Удар — и девушка за разбитой зеркальной завесой хитро улыбнулась, прикрывая глаза и забирая в лёгкие воздух.       Она заметила его руку — сжатую, побелевшую, впившуюся в деревянную кромку стола. Подалась вперёд, накрыла запястье и провела по вене вверх — медленно, вкрадчиво.       Удар — и очередные осколки, частично впиваясь в кожу, полетели вниз.       Скользя рукой по льняным складкам рубашки, по его предплечью, она достигла груди и, поддев портупею, дёрнула на себя. Предотвращая столкновение, Малфой упёрся руками по обе стороны от неё. Их лица почти соприкасались.       — Я привыкла к тому, что они меня сами находят.       Каждое произнесённое слово оставалось на его губах невесомыми поцелуями. Покалывая. Он усмехнулся, качнул головой.       — А ты уверена, что хочешь быть найденной? — его голос стал ниже, осипшим, и он сжал её подбородок, глядя в глаза.       Очередной удар — она наклонилась, почти касаясь его губ… но он с нежностью провёл большим пальцем по разбитой её губе, втирая в ту оставшуюся на пальце мазь.       — О, женщины, вам имя — вероломство… — Кожу обдало горячим дыханием.       Он обхватил её запястье и потянул в сторону, вытаскивая пальцы из-под кожаной лямки портупеи. Стискивая их и поднося к своему лицу, он покрутил кольцо на её безымянном и горько усмехнулся одним уголком губ:       — Нет, Грейнджер. В этот раз всё будет по уму. Обойдёмся без приключений. — Драко оставил лёгкий поцелуй на её пальцах и, подхватывая холодными руками за талию, помог слезть со столешницы.       Подняв мокрое полотенце, он промокнул кровь с её щёк. Её взгляд не отрывался от его лица — полный надежды, неловкой, детской, пугающей.       — Можешь принять душ чуть позже. Тинки принесёт одежду.       Сердце сжалось от боли. Она перехватила его пальцы, сплетая со своими.       Глупо-глупо-глупо.       Лупит зеркало ногами, наказывая его и вместе с тем каждое произнесённое или невысказанное слово. Наказывая собственную молодость, что согрешила когда-то поспешностью. Она не сможет теперь избавиться от воспоминаний об этих прикосновениях.       Драко давно завладел её сердцем. Но мысли… Это было только её поле, защищённое частоколом. Скрытое от чужих глаз. Объятое океанами. До сего дня, когда стены каменного и на вид прочного замка многострадально рухнули. Теперь же её пустая уточка норовила уплыть от обломков. Не хотела она находиться и в разнесённой штормом гавани, а потому стремительно неслась к тому самому пепелищу, которое покинула давным-давно, которое покрывалось терновыми кустами вновь.       — Драко… — почти шёпотом.       Она плыла в самый центр водоворота, наполняясь водой и уходя ко дну. Она теперь не сможет не думать о нём иначе. Не сможет заставлять себя и дальше забывать то, что чувствует только рядом с ним. Бежать, как прежде, следуя за разумом.       Долбанный стратег, он всё рассчитал, а теперь усмехается, наблюдая за её борьбой. Он знает, что завладел ею полностью. Теперь. Знает и упорно лишает права пережить воскресшие чувства вновь, заставляя мучиться сильнее от последствий сделанного некогда выбора и не позволяя снова сыграть с ними злую шутку.       — Так не должно быть.       Мерлин, она должна вырваться из этого водоворота и доплыть до родного ей сада, где уже набухали бутоны роз.       — Знаю. — Он утешающе сжал ее пальцы и с грустной усмешкой заглянул в глаза. — Но так есть.       Драко отпустил руку и вышел из ванной, закрывая за собой дверь и оставляя Гермиону среди разбитых осколков в проёме пустой рамы бывшего зеркала.       — Инсендио. — Уточка превратилась в пепел.

***

      — Ну что ж, зато теперь мы знаем точно, что это дело — ещё большая дрянь, — резюмировал Гарри, когда Малфой уселся напротив.       По телевизору кто-то дико визжал — Гарри скривился, убавил звук до фона. Потом протянул кружку с дымящимся чаем.       — Как будто до этого были сомнения. — Малфой сделал долгий глоток, морщась. — Ромашковый. Как мило.       — Нарцисса сказала, он успокаивает.       — Конечно, — с сарказмом ответил Малфой, припоминая тот единственный раз, когда обсуждал серьёзные вещи за чашкой ромашкового чая.       Гарри без особого интереса потянулся за сэндвичами, которые для них приготовила Тинки.       — Ты узнал, что произошло?       Произошло многое из того, что не должно происходить, — вот, что узнал Драко наверняка. И далеко не сегодня. Уже в момент смерти Алекса стало понятно, что только этим случаем история не ограничится. Но он и не думал, что она расширится до пределов семейной драмы, в которой ключевой фигурой станет он сам. В сравнении с этим прочие мелочи казались не так уж и важны.       А ещё произошла Гермиона. Сложившая перед ним оружие. Она сдавалась так просто, словно за минувшие часы растеряла все боеприпасы для дальнейшей обороны. Словно её сторона уже потерпела поражение в затянувшейся на четыре года холодной войне. И это настораживало. Пугало. И манило.       После утренней ссоры он осознал, что пропасть недопонимания в силу долгого молчания могла закрыться только с течением времени, и те эмоции, что порой прорывались в желании перекинуть мост на её сторону, лишь усложняли ситуацию. Драко был не прав, когда требовал от неё признать его правоту и в порыве одержимой злости зарывался на Питера. На её чувства. Сам того не понимая, своими словами он вынуждал её отдаляться и путаться в мыслях сильнее.       Но что ему оставалось? В последние дни он ощущал себя так дерьмово, как никогда до этого: голодные и бессонные, они подпитывались невероятными эмоциональными потрясениями, заставляя идти на поводу у собственного гнева и неостывшей обиды.       Чего он ожидал от неё, когда держал за руку в канун Рождества? Чего добивался, когда так по-глупому играл с её рубашкой? Что он хотел в конечном итоге услышать от неё во время утренней ссоры?       Он требовал от неё невозможного, — стереть минувшие годы и начать всё заново, как ни бывало. Но розовые очки спали, стоило ему увидеть в её глазах непрошенные слезы, которые белым флагом молили остановиться. И прекращая невыносимую дробь, он огляделся вокруг, вспоминая самого себя и время, в котором их пути так внезапно разошлись. Пожар в душе, разожжённый болью, отчаянием и досадой, подгонял его напирать всей своей бравадой, зашоривая очевидный факт, — чем страсть сильнее, тем печальнее бывает у неё конец.       И он отступил, давая им возможность выдохнуть и заново вспомнить друг друга.       — Произошло то, чего я так хотел, — наконец выдохнул он, устремив взгляд на экран, где мультяшные утки бегали в джунглях.       — И? — Гарри нахмурился, отложив сэндвич.       — Забудь. — Драко отмахнулся, с усилием проглотив то, что собирался сказать. — Она расскажет сама, как выйдет из ванной.       — Она в порядке?       — Сейчас — да, — коротко ответил он, потом резко сменил тему: — Не понимаю, зачем убийце Донован? Сесиль дала понять, что этот псих хочет «вернуть» меня — фактически, убить.       Он сделал паузу, проглатывая раздражение вместе с бутербродом.       — И всё это… Напиток Отчаяния. Зачем?       Гарри отпил из кружки. — Значит, у Алекса в доме было что-то важное. Иначе зачем использовать такой яд? — Он стряхнул с пальцев крошки. — А есть хоть одно заклинание, способное вернуть отпечаток души в тело? — Даже если есть, — Драко запил сэндвич, — это чёрная магия. Очень старая. Очень… ограниченная в доступе. Фостер — не тот уровень. — Ещё раз: о каких королях шла речь? — Дуб и Падуб, — лениво бросил Малфой. — Могу стишок прочитать, если хочешь.       И начал, иронично напевая:       В день, когда солнце замрёт от мороза,       Йоль победит Король Дуб.       В день, когда снова оттает то солнце,       Падуб придёт всё вернуть.       — Знаешь, Джинни мне даже в лучшие времена такого не декламировала, — хмыкнул Гарри.       — Я знаю, что мегахорош, — Драко подмигнул. — Хотя… её экспромт на втором курсе…       — О Мерлин, — застонал Гарри, ставя кружку на стол. — — Не смей. Просто не смей. Будь Джинни здесь, она бы тебя убила!       — Но здесь только мы с тобой и… — Он обернулся в сторону сопевшего Забини. — Эх, не подхватит любимый мотив. Что ж. Придётся самому. Его глаза зелёные, как свежемаринованная жаба…       — Я тебя уволю!       — Его волосы тёмные, как классная доска…       — Всё-всё! — Гарри всплеснул руками. — «Я хотела бы, чтобы он был моим, он действительно божественен…» — скороговоркой дочитал он. — Иногда мне кажется, что это валентинку подписал ты.       Драко пожал плечами и, не переставая усмехаться, сделал ещё один глоток.       — Кто такой Падуб? — Гарри взял ещё один сэндвич.       — Лучше спроси, что. Остролист.       — Из которого рождественские венки делают? — Драко кивнул, допивая чай и ставя кружку на стол. Гарри продолжил размышление вслух: — Дуб и Падуб…       — Ну точно… — Малфоя осенило. — Лето и Рождество.       — А солнце? Что с ним?       Но мысль оборвалась, как только из ванной вышла Гермиона. Волосы ещё немного влажные, собранные небрежной заколкой, щеки чуть раскраснелись от пара. Запах лаванды и мыла лёгкий. На ней были тёмные расклешённые брюки и чёрная рубашка, которую она нагло украла у Драко во время своего бегства вместе с их будущим сыном.       Он усмехнулся, приподняв бровь, — она издевалась в своих лучших традициях.       — Гермиона, — Гарри сразу встал, отодвинув стул, подошёл ближе. Взгляд его беспокойно скользнул от её лица к рукам. — Ты как? Что случилось?       Какой же дурацкий вопрос…       — Я нормально. — Она проигнорировала насмешливое выражение лицо Малфоя, который в это время отвлечённо рассматривал деревья за окном. — Забини вовремя перенёс нас сюда.       Они подошли ближе к столу, и Гермиона, почти не задумываясь, села на место Гарри. Стул тихо скрипнул. Драко поднялся на ноги с кружкой в руках, неторопливо отпивая, но наблюдая.       Будто бы не замечая этого жеста, она продолжила свою историю, когда Гарри опустился на соседний стул, чуть наклонившись вперёд.       — За нами кто-то следил. — Холодильник с лёгким щелчком открылся. — Не знаю наверняка, как долго и сколько их было, но мы ничего толком не обсуждали. Единственное, что… — она замешкалась.       Драко поставил перед ней стакан сока.       Ананасовый.       Гермиона оторопела.       Малфой вернулся за стол, усаживаясь на своё место напротив. Он улыбался одними глазами, наблюдая за её выразительной реакцией.       — Что? — Гарри чувствовал себя лишним. Но. Ладно. — Забини сильно пострадал?       — Нога — всё ещё не до конца срослась. — Она перевела взгляд на друга. — Но он жив. Пусть немного отдохнет.       — А ты?       — Так, пара ссадин и ушибов. — Она неуверенно потянулась к стакану перед собой, неотрывно глядя на Драко. Он с интересом склонил голову и, усмехаясь, следил за её скованными движениями. — А как у вас дела? Нашли записи Снейпа?       — К сожалению, нет. — Поттер нахмурился. — Но зато… Я поближе познакомился с семьёй Малфоя. У него очень милая прапрабабушка.       В её глазах промелькнула тревога, но Драко равнодушно пожал плечами:       — Привет не передавала.       — Призрак?       — Сесиль, — подтвердил Гарри, поёрзав на стуле. Палочка лежала на столе рядом, как напоминание, что расслабляться не стоит. — Подарила нам новую загадку и новость: кто-то выкрал свитки из семейного тайника Малфоев.       Новость была ошеломляющей. Неприступный Малфой-мэнор. Семейный тайник, опечатанный магией крови. Подземелья. Призрак женщины, из-за которой летопись рода Драко была навсегда переписана.       Гермиона цеплялась за слова Гарри, нащупывая в тех прочную леску, на крючок которой можно было насадить вопрос.       — Какая загадка?       Поттер улыбнулся и обернулся к Драко.       — Не повторишь на бис? — Малфой смерил Поттера холодным, изучающим взглядом. — Не запомнил.       — Сразу видно, кто домашку за тебя делал, — ворчливо буркнул Драко и, повернувшись к Гермионе, уже спокойнее произнёс:       В день, когда солнце замрёт от мороза,       Йоль победит Король Дуб.       В день, когда снова оттает то солнце,       Падуб придёт всё вернуть.       — Это не «Гамлет», конечно. Но тоже неплохо, — улыбнулся Поттер, возвращая другу затянувшийся после недавней шпильки про валентинку ответ.       — Серьёзно? — Гермиона вскинула брови, едва заметно фыркнув. — Древняя саксонская легенда?       Поттер и Малфой переглянулись — Грейнджер только что грубо и бесцеремонно попустила их эрудированность своим насмехающимся вопросом. А впрочем, когда дело доходило до баек от бабаек тысячелетней давности, удивляться не приходилось — Гермиона пробуждала в себе ту самую энциклопедию, что знала ответы на любые вопросы, и реагировала довольно резко.       — Это… эм… из фольклора. Английские сказки, цикл Артурианы. По легенде, Король Дуб и Король Падуб — два духа времён года. Один царит летом, другой — зимой. И в дни солнцестояний они ведут вечную битву за трон природы. Но при чём тут всё это?       — Вот и мы хотим понять…       Двадцать второго декабря, в день зимнего солнцестояния, с прилётом Грейнджер со Скорпиусом и её женихом, оборвалась жизнь Донована. Следовательно, её появление в Британии всё же имеет некую связь со смертью друга. Возможно, к этому непричастен её жених, если даже сегодня, когда Фостер находился под арестом, на неё было совершено покушение. Кто-то намеренно пытался спутать карты, скидывая в процессе игры шестёрки и семёрки: оборотное, записка, лакрица, архивы… — Что было в доме Донована такого, что убийца применил Империо? — пробормотал Драко, облокотившись на спинку стула, всё ещё глядя в огонь. — Кто был на месте?       — Рик. Тимоти. Уна, — коротко ответил Поттер. — И никто ничего не нашёл? Ни следов зелья? Ни чаши?       — Ничего. — Гарри пожал плечами, поправив очки. — Всё будто стерли. Даже отголосков магии минимум.       — Странно… — Малфой на секунду закрыл глаза, будто сверяясь с внутренним списком. — Верни меня в дело.       — Что?       — Заглянем в гости к моему другу.       — И как я тебя верну? — недоумевал Поттер. — Ты отстранён за подписью Министра. Если нарушишь — полетишь с концами.       Малфой улыбнулся.       — А кто узнает?       — Гарри, — обратилась к нему подруга, которая всё это время сосредоточенно вникала в беседу. — Это может быть опасно. Ты же прекрасно знаешь, что убийцы имеют привычку возвращаться на место преступления. Вы рискуете оба пострадать, если отправитесь туда одни. Тем более у преследователя явно есть планы на Малфоя.       Поттер потёр переносицу. Аргументы весомые. Но и Гермиона, и Малфой были ключами к этой истории — слишком многое вращалось вокруг них, даже если это раздражало.       Он взглянул на часы: 13:40. Через двадцать минут собрание в Аврорате — вскроют данные судмедэкспертизы, обсудят пропажу архивов, воспоминания Нарциссы, нападение на Гермиону… И всё это надо обсуждать с ними.       Но дело не требовало промедлений.       — Ладно. — Поттер встал. — Идём.       — Куда? — Гермиона изогнула бровь, недовольно следя за ним. — Я собиралась вернуться к Скорпи.       — Увидитесь после собрания. — Гарри зачерпнул золу. — Скорее, Гермиона. Нужно оформить кое-какие бумаги на вас.       — А Блейз? — уточнил Малфой.       — Пусть лежит, — отмахнулся Гарри. — Через десять минут в конференц-зале.       Бросив золу, он растворился в зелёных всполохах, избегая дальнейших возражений и споров. Хотя больше складывалось впечатление, что он искал предлог, чтобы скорее сбежать от друзей, которые вели бессловесный, но крайне увлекательный и бесспорно красноречивый диалог, обмениваясь многозначительными взглядами.       Они остались вдвоём.       Отворачиваясь от камина, периферийным зрением Гермиона зацепилась за экран, где в это время шёл один из любимых мультиков Скорпиуса.       Утиные, мать их, истории.       Раздражённо протянув руку к пульту, она выключила телевизор и, залпом опустошив стакан сока, направилась к дивану, чтобы натянуть ботинки. Она извиниться перед Тинки позднее.       — Ты идёшь? — она обернулась к Малфою.       — Ты же знаешь, что не пойдёшь, пока не поешь чего-нибудь. — Он бросил взгляд на бутерброды на столе. — Так что не испытывай моё терпение, садись и ешь.       — Я не хочу есть.       — Я тебя разве спрашивал? Ты двое суток не ела. Думаешь, твоя магия тебя накормит?       Гермиона фыркнула и взглядом окинула последние три кусочка. Мягкий белый хлеб с поджаренной корочкой, чуть хрустящей, обворачивал ломтики копчёной колбасы. Сочная. Ароматная. Сыр плавился. А между слоями колбасы и сыра скрывалась свежая полоска огурца.       Нет, она определённо хотела есть.       — Садись уже, — он указал на место напротив.       Гермиона вздохнула и села, мимоходом отодвигая пустой стакан с соком. Она взяла сэндвич и откусила, стиснув зубы. Вкус был таким, что ей почти пришлось сосредоточиться, чтобы не закрыть глаза. Так вкусно. И она так голодна.       Малфой наблюдал за ней с насмешкой.       — Не сдерживайся, Грейнджер. Можешь постонать от удовольствия.       Гермиона смерила его взглядом, тихо усмехнулась, откусив ещё один кусочек сэндвича, и, не отрывая глаз от Малфоя, заметила:       — Этот сэндвич хотя бы старается.       Что? Что она сейчас сказала? Это она сейчас его обвинила… в чем?       — Не то что Патрик, — Малфой подмигнул, лениво поднялся из-за стола и направился к порталу, не дожидаясь её ответа.       Гермиона откусила последний кусочек сэндвича и, сжав зубы, стряхнула крошки в тарелку.       — Патрик, говоришь? — пробормотала она себе под нос. — Смешно.       Гермиона поставила тарелку в раковину, надела ботинки, заправила волосы в шишку и, накинув пальто, встала вплотную к нему. Он зачерпнул золы, склонился к её уху, свободной рукой заправляя прядь.       — Рубашку вернёшь, — тихо.       Она чуть повернулась, почти касаясь его щеки.       — Сам заберёшь.