Red and Black

...Коридо толкает её в грудь к стене, и она повинуется, неспособная устоять на месте. Всё тело ищет движения, способ выпустить трепещущих в паху бабочек, когда высшекровный нависает над Имперой, когда руки его соскальзывают с бетона и прикасаются к ней, а она только вздрагивает и шумно выдыхает, всё ещё намереваясь скрыть собственное возбуждение. Щёки трогает густой румянец, горло стискивают азартная злоба и желание, Импера остервенело улыбается, буровя стену напряжённым взглядом, обнажая белые клыки - те самые, которые она старается держать спрятанными за отстранённым безразличием на её лице, те самые, которые сейчас она облизывает второпях, сглатывая за этим львиною долю горячных мыслей, управляющих ею. Маллеф чуть отстраняется, видимо, желая оглядеть проделанную им работу, улыбается, что-то говорит; одно его самодовольство и полновластие выводят её из себя, деребеня высшекровную гордость на краткий миг, за который Импера успевает понять: она не собирается давать ему закончить фразу, и, до крови впиваясь когтями в чужой подбородок, она тянет лицо Коридо на себя, запечатывая рот грязным поцелуем. Раздирает чужие губы так же, как её любовник раздирает её собственные, закрывает глаза от накатившего блаженства и прилегает ближе, ища телесного контакта, елозя самозабвенно по чужим рельефным плечам, дрожащими пальцами разворачивая кожу под своими руками, искренне желая причинить ему столько боли, сколько он причинил высшекровке самой за годы знакомства, сполна отыгрывается во всём, распуская его форму - пуговица за пуговицей - от пиджака и до рубашки, иногда нагло разрывая и безвозвратно портя дорогую ткань. Обоим всё равно, что станется после, их волнует только нынешний момент; Импера желает поскорее освободить его от одежды, позволяя ей, разве что, остаться тряпьём висеть на локтях Коридо. Между ног становится ужасно влажно и тепло, Ревент инстинктивно чуть сводит их по научению прошлых лет, но тут же позволяет себе простонать в чужие зубы, когда Коридо налегает на них, разводя, коленом. Тело пробивает сладкая дробь, и девушка задыхается на секунду, вытягиваясь, словно струна, в голос, отрывисто шумно кляня Коридо и обвиняя его в чём-то глупом, ожидая, пока первая нега отпустит её, и она сможет думать вновь. Наконец-то обрывая поцелуй, облизывая вымазанные разноцветной кровью и слюной губы, Импера кладёт подбородок ему на грудь, оголённо улыбаясь. Высшекровный отчего-то не торопится отвечать, впрочем, проезжается кистями по её обнажённым плечам, локтям, оставляя длинные борозды царапин, даря ей незамысловатую, импровизированную ласку, под которой она нежится, пуще подставляясь, выгибаясь всем телом. Кровь изящной кесьмой проезжается по руками, оставляя горячие подсыхающие следы, кровью же сполна пропитывается форма его и её; скрыть их спонтанный роман перед одноклассниками, вероятно, не представится возможным. Импера этой мысли, не стыдится, даже, наоборот, ощущает странный прилив гордости, такой же, какая её заполнила, когда они с Арханой впервые вошли в класс, держась за руки. Она уверена, что это ощущение, дурманющее ей разум - не односторонне. Глаза и улыбка Коридо, их выражение, рельфы и морщинки лица кажутся ей другими - более мягкими, принимающими, покровительствующими, пусть, наверное, это и влияние гормонов, пульсирующих в голове вместе с кровотоком. Упрямость на упрямство, только они больше не соперничают, они разделяют единые чувства, мысли, прикосновения в цельном унисоне. Властвует никто, и оба одновременно - в этом коротком союзе нет борьбы, и каждый понимает и принимает желания другого. Хотя бы на один вечер они, вместо того, чтобы перекрикивать друг друга, решают прислушаться к чужим желаниям, и находят, пока неумело, громоздко, что они, эти желания, оказываются едины хоть в чем-то. Эта мысль, это восхищение, терзающее грудь вперемешку с физической злобой, вводит в трансическое, волшебное исступление: мысли отключены, зрение плывёт цветастыми пятнами, во рту полно и дико сухо одновременно, поэтому Импера полностью ориентируется на мягкость-жесткость прикосновений, полновесность и отрывистость движений, симфонию удовольствия, когда она спиной прижимается к холодному кафелю и принимает Коридо, обхватив ногами его бёдра, и боли, когда он врывается внутрь, и она давится болезненным вскриком от резкого проникновения, оттягивает его голову за волосы, утыкается щекой в чужую лопатку и немощно, неторопливо закусывает зубами кость, делая это на инстинкте, не отдавая себе отчёта. Мысли её затуманены пронзительно фиолетовым, Импера теряется в чувствах, иногда забывает вдохнуть и всё рвёт грудную клетку сладкими стонами, которые давят, стискивают горло, цветастой рябью расплываясь перед зажмуренными глазами. Прикосновения к телу Коридо, чуть прохладному от влажной испарины, кажутся высшекровке чередой небольших подкожных взрывов. Одной рукой она грубо изучает, перебирая пальцами, его густую чёрную копну, другой упирается в стену, чтобы удержаться на весу. Жмурится и закусывает губу, когда пальцы Маллефа, перехватывающие её бока, впиваются когтями до самых ребёр, деребенят нежнейшие рудиментарные жаберки. От неожиданности девушка вскрикивает, вжимаясь в чужое тело ещё самозабвеннее, но и теперь истома перекрывает боль, становясь последней любовной каплей; она в который раз за вечер сотрясается в мучительно-сладком, жарком припадке, не в силах сдержать за плотно сжатыми губами стон, счастливо подаётся навстречу бёдрам Коридо, вся сжимается внизу, притягивая высшекровного ближе, слегка царапая его спину, и обмякает, тяжело дыша и лениво, почти нехотя поддаваясь слабеющим, механическим фрикциям. Они наконец отстраняются друг от друга, пусть это и кажется им нечтом богохульным, абсолютно противоестественным. Ноги, коснувшись пола, сперва подводят хозяйку, Импера ищет точки опоры у ближайшего умывальника, налегая на него всем телом и торопливо поправляя съехавшую одежду. По бедрам обилием стекает чужой и её собственный генматериал, тёплый, вязкий, приятный. Что-то подмывает её запустить руку под юбку, провести двумя пальцами по внутренней стороне бедра, собирая немного, и изучить перед собой, глядя, как два оттенка фиолетового, смешиваясь, тонкой ниткой распадаются меж двух подушечек. Наконец находя взглядом Коридо, она кидает ему чуть сдавленную, обомлевшую улыбку, неспособная пока мыслить здраво, счастливая и опустошённая. Вид её, совершенно нетронутой злостью или напускным холодом, вероятно, вновинку для Коридо, но он оставляет свои мысли при себе, сейчас занятый, разве что, одышкой. Оба пока не в состоянии говорить - Импера отмечает про себя, что Маллефу невыразимо идёт молчание - смотрят друг на друга, вольно бродя взглядом по телесам партнёра, будто примиряясь со своим положением, прощупывая почву, ещё не понимая до конца произошедшего и задаваясь вопросом: изменилось ли что-то или всё останется прежним? Что ж, это хороший повод провести в размышлении следующие несколько часов, а пока они удовлетворённо молчат, заново учась управляться с непослушными, ещё слабыми телами, и самая их большая проблема, разве что, суметь убраться в этой душненькой кабинке подсобки до того, как кому-нибудь понадобится швабра.