Когда-то всё было хорошо...

      Прошла неделя с того дня, когда дети Советского Союза прибыли в Аушвиц, каждый день напоминал им бесконечно повторяющийся «День сурка», выходом из которого являлся лишь бесплатный билет в крематорий. С момента своего прибытия, они успели изрядно исхудать в совокупности с непосильным трудом отнимающим последние силы и постоянные издевательства, как физические, так и психические, были сложнейшими испытаниями не только для них, но и для остальных заключённых лагеря. Каждый день им приходилось всячески выкручиваться, балансируя на грани жизни и смерти, за столь небольшой срок заключения, дети Советского Союза вполне хорошо поняли, что умереть в лагере можно весьма быстро, фабрика смерти отлично выполняла свою работу, уничтожая людей пачками, но каждый день в Аушвиц прибывали всё новые и новые вагоны, полностью набитые новыми узниками, что быстро отправятся вслед за умершими, и так повторялось из дня в день, из недели в неделю, лишь каким-то неведомым чудом, всем юным узникам удавалось пережить весь этот бесконечный круг, выходом из которого являлась лишь смерть.       Одним из главных факторов того, что Россия, Украина и Беларусь, смогли пережить первую неделю своего прибывания в лагере смерти, было то, что все узники Аушвица от мала до велика, как могли помогали и заботились друг об друге, порой платив за то, чтобы другие неизвестные им люди продолжали жить. И хоть юные узники так же старались помогать друг-другу понимая, что если они будут держаться обособленно, то легко и просто погибнут и станут свободными только в виде большого столба дыма постоянно валящего из труб крематория, всё же ГДР и Россия чувствовали огромное напряжение между ними и Польшей. Агрессия с её стороны стала обычным явлением с которым и Россия, и ГДР уже давно смирились, она лично не хотела идти на контакт с ними, и в лучшем случае просто игнорировала, в худшем огрызалась, иногда пытаясь применять силу, даже понимая сам факт того, что из-за сильного исхудания её удары ничтожно слабы и безболезненны для России и ГДР. Впрочем, они понимали то почему, Польша ненавидит их больше всего на свете, причина проста и банальна, и отец ГДР, и отец России, своими действиями отняли у неё всю ту мирную и прекрасную жизнь, которой Польша наслаждалась до начала войны. Из-за их отцов, её дом сейчас лежит в руинах, миллионы поляков были убиты, до сих пор мучительно умирают или стали рабами. Из-за их отцов, она может в любой момент умереть в этом лагере и она абсолютно ничего не может с этим сделать, видя всё это, она не видела разницы между отцами и их сыновьями, одинаково виня их всех. Лишь к Украине и Беларуси она не испытывала той ненависти, что испытывала к России и ГДР, даже у последнего не было каких-либо объяснений, почему она так по сестрински относится к младшим детям Советского Союза.       В июле для России произошло важное событие, он наконец-то смог узнать, что же сейчас происходит в их родине, на протяжении всего времени после своего первого дня попадания в Аушвиц, Россия ждал и надеялся на то, что вот-вот со стороны востока он услышит канонаду советской артиллерии, а вся земля Третьего Рейха задрожит от страха, услышав приближающиеся громогласное: «Ура», и вскоре все заключённые лагеря будут освобождены, радостно встречая войнов освободителей, но одни дни прибывания в лагере сменялись другими, а со стороны востока всё так же было предательски тихо, добивало и то, что при его появлении, немцы как бы невзначай начинали говорить о том, что Москва уже пала, РККА полностью сложила оружие или была уничтожена, а храбрые бойцы вермахта уже находятся за уральскими горами. Незнание того, что же реально сейчас происходит на землях его родины, ещё сильнее добивали его, тот июльский день не был ничем непримечательным для узников лагеря смерти, как всегда их гнали на работы, взгляд России упал на новых идущих в лагерь заключённых, в одно время он бы просто не обратил на них особого внимания, но эти новые заключённые привлекли его тем, что в отличии от большинства других новоприбывших, эти шли одетые не в лагерную форму, в которую одевали абсолютно всех, присмотревшись от волнения у России чуть не перехватило дыхание, на них была не просто обычная потрёпанная одежда, это были знакомые ему гимнастёрки политработников и командиров Красной Армии. Так бы, он и стоял на одном месте смотря на идущих так близко, но одновременно так далеко, людей, пока не почувствовал удар немецкого приклада и гневную речь позади себя, что заставило его поспешить вперёд дабы не испытывать свою судьбу. Весь день в его голове витали мысли о том, как ему встретиться с попавшими в лагерь первыми советскими военнопленными, несколько дней, он старательно наблюдал за тем, где работали и в сторону каких именно бараков те направляются, наконец в один день, когда все заключённые возвращались в свои бараки, Россия воспользовался небольшим моментом когда и капо, и охрана упиваясь своей безграничной властью зазевались, на один лишь короткий момент, которого было достаточно, чтобы он смог незаметно проникнуть в толпу идущих рядом так же голодных, уставших, но не потерявших в плену свою гордость и силу духа солдат Красной Армии:       — Товарищи красноармейцы? — с волнением спросил у них, он. — Прошу вас, скажите, что все речи фашистов это наглая ложь, что Москва не пала, наша великая армия не была уничтожена, а немец сейчас не властвует за горами Урала, скажите… Прошу вас, скажите, что сейчас происходит на фронте… Где же наши…       Удивлённые поначалу неожиданным появлением России, красноармейцы быстро пришли в себя, один из командиров положив на его плечо свою грузную ладонь и сказал неутешительные новости:       — Врут тебе фашистские собаки. — утешил, он его, но сразу же после этих слов, лицо командира помрачнело. — Врут… Да только бьют сейчас нас… Сильно бьют… Брест, Минск и другие города уже пали… Как можем задерживаем немцев где-только можно… Но ты только не бойся, скоро наши немцев точно остановят и…       Не успел он договорить, как на них накинулись эсэсовцы, весьма скоро заметившие пропажу России, когда не досчитались его в колоне, в составе которой, он и остальные юные узники возвращались с работ. Всех красноармейцев вместе с Россией повалили на землю, начиная жестоко избивать, не давая им подняться, закончив с избиением, Россию вместе с красноармейцами погнали к баракам, в которых располагались пленные советские солдаты, всех кто не смог подняться немцы заставляли ползти, построив всех военнопленных вместе с Россией перед их бараками, где немцы уже приготовили место для экзекуции. Наступила гробовая тишина, что нарушил пришедший лагерфюрер вместе со своим переводчиком:       — Wie ich sehe, sind Sie erst vor kurzem hier angekommen und haben sich noch nicht ganz daran erinnert, dass Disziplin und Ordnung in unserem Lager beachtet werden müssen. [Как я вижу, вы прибыли сюда совсем недавно, и ещё не совсем запомнили то, что в нашем лагере нужно соблюдать дисциплину и порядок.] — говорил он и внимательно прохаживаясь своим взглядом по красноармейцам, и остановив его на России. — Ich mag keine Verstöße gegen den Orden und glaube zu Recht, dass sie im vollen Umfang des Gesetzes unseres wunderbaren Lagers bestraft werden sollten. Diese Bestrafung wird öffentlich zu Ihrem eigenen Besten durchgeführt, damit in naher Zukunft böswillige Verstöße gegen Regeln und Gesetze von den Gefangenen nicht mehr wiederholt werden. Bringen Sie den Gefangenen, der zum Anstifter all dieser Schande wurde, außer Betrieb![Я не люблю нарушителей порядка и справедливо полагаю, что они должны быть наказаны по всей строгости закона нашего чудесного лагеря, это наказание исполняется прилюдно для вашего же блага, чтобы в ближайшем будущем со стороны заключённых больше не повторялось злостных нарушений правил и законов. Выведите заключённого, что стал зачинщиком всего этого безобразия из строя!]       Охрана мигом вытолкнула Россию из строя и повела к двум стоящим рядом по козлам, привязав его по фронту между двумя козлами, лагерфюрер продолжил:       —Um den Frieden im Lager zu stören, verurteile ich den schamlosen Rädelsführer, das russische Schwein, mit einer Peitsche zu fünfundzwanzig. [За нарушение спокойства лагеря, я приговариваю бессовестного зачинщика, русскую свинью, к двадцати пяти ударом плетью.] — лагерфюрер хотел было продолжить как его перебили пленные: «Накажите лучше нас вместо него!», «Он же ещё ребёнок, отпустите его, уж лучше мы!», «Делайте с нашими жизнями, что хотите, но пожалуйста, отпустите ребёнка!» и прочие фразы на разных языках, но с одним понятным смыслом неслись от строя пленных умолявших лагерфюрера пощадить ребёнка, все эти люди были готовы пожертвовать своим здоровьем и своей жизнью, лишь из-за одного ребёнка, что серьёзно разозлило лагерфюрера рассчитывавшего на обратный эффект страха и равнодушия.       — Die bolschewistischen Hunde halten schnell den Mund zu! Wenn jetzt mindestens ein weiteres Geräusch aus Ihrem Land zu hören ist, erhält dieses Schwein weitere fünfundzwanzig Wimpern. [Живо заткнули свои поганые рты, большевистские собаки! Если вы сейчас не заткнётесь эта свинья получит ещё двадцать пять ударов плетью.] — крикнул, он и тут же обратился к капо, который должен был исполнять наказание. — Starten Sie von vorne, wenn er die Beats nicht laut zählt. [Приступай, если он не будет считать удары вслух, начинай всё заново].       Тишину разрезал свист плети обтянутой кожей и звук её точного удара по спине России. Капо жестоко и методично избивал его беспомощное тело, что каждый раз содрогалось от ударов, лагерная форма позади была сильнейшее разодрана, а её куски уже перестали слетать после каждого нового удара, спина превратилась в красное месиво. Сейчас Россия впервые за всё время прибывания в лагере испытал это наказание на себе, до этого лишь становившись немым наблюдателем, теперь это он стараясь преодолеть боль и вслух сказать какой же по счёту ему достался удар. Каким-то чудом, он смог не только выжить, но и досчитать, как только наказание России закончилось его отвязали от козлов и небрежно принесли к лагерфюреру, которому по правилам, он должен был всё доложить:       — Der schuldige Gefangene Lagerführer erhielt dankbar fünfundzwanzig Schläge. [Господин лагерфюрер, провинившийся заключённый с благодарностью получил двадцать пять ударов.] — пересилив себя, ю доложил он лагерфюреру.       Живо подняв его на ноги, немцы заставили Россию бежать вокруг барака пока тот не упадёт от усталости, пока он бежал, то хорошо видел как по фронту между теми самыми двумя козлами уже стояла очередь из тех пленных красноармейцев, кто громче всех умоляли лагерфюрера пощадить сына Советского Союза, их избивали ещё сильнее, ещё жёстче чем его самого, но никто, никто из них содрогаясь от каждого удара, считая их сквозь боль, не издал ни крика боли, ни стона, не единого стона. Вскоре от усталости и сильнейшей боли переполнявшей в тот момент его тело, он упал лишившись чувств, крохами своего сознания готовясь к тому, что может уже никогда не очнутся.       Очнулся Россия на первом этаже нар в их бараке, его спина ужасно болела, место ударов было забинтовано подручными средствами и своим видом полностью говорила, что уже несколько часов нуждается в замене. Сразу же после того, как Россия открыл свои глаза, на него накинулись его младшие брат и сестра, точно как в том товарном вагоне, рыдая от страха, что брат мог умереть и счастья, что он остался живым. После того как он смог успокоить их и уложить спать по раньше, Россия наконец смог поговорить с ГДР, всё это время терпеливо ожидающему рядом:       — Извини, товарищ. — начал ГДР. — Но сегодня мы все без ужина, это специальное наказание для нас за то, что проглядели и не доложили о твоём побеге.       — Простите. — извинился Россия, ему было ужасно стыдно, ведь за то, что совершил он пострадали другие невинные заключённые этого лагеря.       — Простите, простите, раньше надо было думать о том, что вытворяешь, оболдуй. — послышалось со стороны Польши, пожирающей его самым ненавистным взглядом, который он когда-либо видел в своей жизни. — Из-за тебя такого «умного», мы все здесь должны тужиться от голода, ты хоть бы о брате и сестре своих подумал черпак недоделанный! Właściwie to czego można się było po tobie spodziewać, jako idiota się urodziłeś, więc umrzesz, chociaż tak mi się wydaje, razem z Niemcem będziesz potrzebował! [Собственно, что можно было ожидать от тебя, как идиотом родился, так им и помрёшь, хотя, думаю так тебе вместе с немцем будет и надо!]       — Тут вынужден согласиться с Польшей, твои действия и в правду были весьма спонтанными, безрассудными и подвергающими опасности жизни других заключённых! — с горечью продолжил ГДР. — Но в тоже время, ты просто пытался узнать правду у тех, кто видел её в лицо, и может с лёгкостью ее рассказать, ну, что ты хоть узнал?       — Наши с боями отступают… Уже пал Минск, немцев как могут задерживают, немцев где могут и как могут… — Россия посмотрел своему друг в лицо, пытаясь скрыть наливающие на его глаза слёзы. — Неужели… Мы проиграем…       — Отставить слёзы! — строго посмотрел на него ГДР. — Красная Армия сдалась?       — Нет… — ответил ему Россия.       — Москва пала? — снова строго спросил ГДР.       — Нет…       — Твой отец капитуляцию подписал? — в третий раз спросил его друг.       — Нет…       — Ну, так если всего этого не произошло, о каком поражении может идти речь? — в голосе ГДР слышалась непоколебимая уверенность в победе и скором освобождении, что неплохо подняло дух России и одновременно заставило его устыдиться за промелькнувшие на миг мысли о поражении. — Как ты можешь… Нет, как ты смеешь думать о поражении своего отца? Позволяя таким мыслям проникать в свою голову, ты предаёшь миллионов людей, что прямо сейчас борются за тех, кто живёт сейчас, и тех, кто будет жить после них в будущем! Отец слишком недооценил Красную Армию, и это стала его главная ошибка, что скоро даст ему о себе знать и приведёт его к поражению в этой войне, а всех людей, что были закованы в безжалостные цепи его режима, к освобождению и мирной, счастливой жизни!       — ГДР, ты точно сын своего отца? — в этот раз вопрос задал уже Россия       — Как знать, как знать. — ответил он.       Следующие несколько дней руководство лагеря сделало всё, чтобы Россия не смог хоть как-то вновь пересечься с военнопленными красноармейцами, сначала просто и банально переведя их на другие участки работ, приводя их в лагерь так, чтобы они никак не могли пересекаться с колонной, в которой после тяжёлой работы возвращались юные узники, а вскоре все первые военнопленные попавшие в Аушвиц были уничтожены по решению лагерной администрации, о чём Россия так и не узнал, ведь те военнопленные быстро затерялись в большой массе прибывавших с востока новых и новых эшелонов с пленными, а позже и с мирным гражданским населением. За Россией же, было поставлено круглосуточное дежурство во время работ для предотвращения любых, с его стороны, действий побега в зародыше, а его рабочая норма в наказание на продолжительное время была значительно увеличена, а ежедневная норма итого скудного завтрака, обеда и ужина, наоборот уменьшена, что грозило ему голодной смерти в ближайшие несколько дней, от неё его спас его товарищ ГДР, который мог отдать ему всю свою порцию совершенно не думая о своей жизни и здоровье, самоотверженно помогая не только России, но и Беларуси, Украине, но и другим заключённым лагеря часто во вред самому себе. В том же месяце, дети Советского Союза и множество других заключённых Аушвица, смогли вновь убедиться в том, что даже, в таком ужасном месте, человек способен на самопожертвование для спасение другой, неизвестной ему жизни, порой вдохновляя других людей на продолжении борьбы со смертью. В июле из четырнадцатого блока пропал один заключённый, найти его не удалось, администрация лагеря заподозрила побег (как выяснилось позже, он попросту утонул в выгребной яме). Тогда в качестве наказания всех заключённых живущих в четырнадцатом блоке по плацу и заставили стоять без пищи и воды весь остаток дня, а принесённый им ужин был демонстративно вылит на землю. На следующий день наказание повторилось и заключённым пришлось вновь стоять мучаясь от голода, жажды и изнывающей жары. Под вечер оберштурмфюрер лагеря отобрал десять человек, что будут заморены голодом в одиннадцатом блоке, наказание придумал лично оберштурмфюрер надеясь, что после такого, заключённые больше не будут даже задумываться об побеге. Для каждого узника Аушвица только одно упоминание об этом блоке вселяло страх и ужас, ведь если человек попадал туда живым, его уже никто больше не видел. Одним из тех, кому не повезло было попасть в блок смерти, оказался польский сержант, узнав, что его ожидает скорая гибель, заплакал и сказал: «Неужели я больше не увижу жену и детей? Что же теперь с ними будет?». Тогда из строя вышел его знакомый польский священник Максимилиан Кольбе и уверенно направился в сторону оберштурмфюрера и произнёс: «Я — католический священник. Я пожилой человек. Я хочу заменить его, потому что у него жена и дети». На удивление для всех оберштурмфюрер согласился на эту замену и уже вскоре храбрый польский священник вместе с остальными девятью другими несчастными заключёнными, были брошены в тёмные подземелья блока смерти, ногими, им больше не давали ни еды, ни воды. Всё время своего заключения Максимилиан Кольбе громко читал молитвы и псалмы. Получая ответ из соседних камер в которых находились точно такие же обречённые на смерть заключённые. Каждое утро в их камеру приходили с проверкой надзиратели. Когда они открывали дверь камеры приговорённые плакали и умоляли их дать им хоть немного еды и воды. Но их мольбы игнорировались, а тех кто подползал к надзирателям, те жестоко избивали и кидали на холодный, цементный пол. Лишь Кольбе не умолял надзирателей и ничего у них не просил, не жаловался, а лишь молча сидел в глубине камеры прислонившись к холодной стене. Так через две недели из десяти человек в живых осталось всего четыре в числе которых был и польский священник, храбро и мужественно выдержав все принесённый немцами лишения. Четырнадцатого августа все они были убиты посредством инъекции феноловой кислоты, что должна была убить их мгновенно, а следующий день, тело Максимилиана Кольби кремировали, а прах развеяли по ветру.       Незаметно для детей Советского Союза и других узников, к ним подкрался сентябрь, от былой летней жары не осталось какого-либо следа. С каждым днём становилось лишь холоднее, о чём давали знать щели в бараках. Везло тем у кого в бараке была печка, а главное, если было то чем можно было её топить. Многие, чтобы не замёрзнуть старались двигаться как можно больше, все стали бояться того, что за время холодов легко смогут заболеть, а если человек заболевал, он не мог приносить пользу своим трудом, если он не мог приносить пользу, то его просто уничтожали заменяя новоприбывшим узником. Россия всё ещё не знал, что же сейчас происходит на восточном фронте с момента уничтожения военнопленных красноармейцев, состав прибывавших пленных всё время был небольшим и их всё так же держали как можно дальше от России, но всё же несколько раз, он смог подслушать несколько разговоров немцев касающихся дел их армии на восточном фронте. Вести для него были неутешительные, Вермахт всё ближе и ближе подкрадывается к Москве и по их командования столица большевизма будет взята к концу осени, но в отличии от того, что говорили немцы несколькими месяцами ранее было хорошо слышно, что в их голосах пропал тот энтузиазм, что звучал ещё тем летом. При каждом упоминании о восточном фронте, они как можно скорее переходили на другую тему разговора. Третьего сентября Россия, ГДР и Польша обыкновенно выполняли свою работу пока их не прервал подошедший офицер СС, по обыкновению они сняли свои шапки и глядели уставившись в пол, дабы избежать наказание за невыполнения такого постыдного для них обычая:       — Sie und Sie, gleich nach mir, wurden beide auf Befehl des Lagerführers selbst zu Block 11 gerufen! [Ты и ты, живо за мной, вы оба были вызваны к блоку №11 по распоряжению самого лагерфюрера!] — сказал он, указывая на Россию и ГДР.       Услышав это, у юных заключённых перехватило дыхание от страха, что окружил их со всех сторон, даже Польша, что никогда не упускала момента язвительного комментария или оскорбления в их сторону, впервые ничего не сказала, а лишь впервые за время долгого совместного заключения посмотрела им в глаза с искренним сочувствием. Их повели к блоку смерти в полном молчании вместе с несколькими другими польскими узниками, что шли под дулами немецких автоматчиков. Через некоторое время пути они оказались перед кирпичным зданием, это было одно из первых зданий во всём лагере, оно было переоборудовано из старой австрийской, а затем польской казармы, в место, что использовалось как лагерная тюрьма, для казней и пыток. Между десятым и одиннадцатым блоками находилась печально известная стена смерти «Черная стена» где выстрелом в затылок убивали множество людей каждый день. Внутри блока можно было услышать нечеловеческие звуки криков заключённых, что в тот момент пытали немцы. Их привели к одному из помещений, что находилось рядом с крематорием. После того как им открыли дверь, все заключённые впали в состояние шока, каждый день они видели множество ужаса, жили в самом настоящем аду, но то, что они увидели в том помещении было тем, что произвело на них наибольшее впечатление. Всё помещение было усыпано умершими людьми, умерши было настолько много, что многим из них даже упасть было не куда. Вид их был ужасен, лица застыли в ужасной предсмертной агонии, одежда многих была попросту разорвана, а кожа исцарапана впавших в безумие людей. Заключённых заставили выносить все эти трупы из помещения, что оказалось бывшим моргом, мёртвым телам, казалось, не было конца, а самое страшное для России было то, что подавляющие большинство всех погибших были советскими военнопленными совсем недавно прибывшие в Аушвиц. Всего из помещения бывшего морга было несено шестьсот тел пленных солдат Красной Армии и двести пятьдесят заключённых из числа заболевших недавно поляков. Многие погибшие пытались закрыть своей одеждой жестяные банки с надписями на немецком «Zyklon B». Так третьего сентября начался ужасающий отчёт всех заключённых лагерей смерти, что погибли в газовых камерах.