с маленькой буквы

Река имеет исток, огонь — давшую ему жизнь сердцевину, любое событие — начало. Говорят, множество мелких начал ведёт к большому итогу, от которого все пойдет заново. Возможно, но лишь возможно, что-то происходило именно во имя того, чтобы они оказались там, где оказались. Но Тина не знает, где сплетения линия возымели этот смысл, оттенили эти судьбоносные руны, где галактика вспоролась всполохами ядовитого зелёного, чтобы все привело ее к Юле. Из всех возможных людей, чьи полосы на ладони дополняли бы ее, чьи шрифты на коже разгадывались бы ею, мир выбрал Юлю Санину. Тина вздыхает — знай она, где все началось, она бы пошла в другую сторону. Она бы поступила так и с Женей — Тина сильная, но она не любит вот так вот врезаться в бой. Мир гласит: прекрасные сохранившиеся моменты в памяти сгладят боль потерь, воспоминания стоят вечно жующей тоски. Тина, знай она, что человек расчерчен печатью обречённости, пошла бы в другую сторону, оставляя воспоминания запыленному ветру. Она увидела ее случайно, дома у мамы, когда по телевизору крутили музыкальный марафон. Она видела ее на мероприятиях, но Юля словно всегда старалась померкнуть, избегая социальных контактов, не ища ни внимания, ни друзей, ни полезных связей — Тина все пыталась ухватиться за нее взглядом, но девушка в последнюю минуту уворачивалась, и лишь отголосок узнавания мазал по щеке. Но на сцене она не отходила в гущу толпы, где потеряться значительно легче, чем в одиночестве в углу, она била по лицу своими образами, порожденными фантазией и мечтами о том, чтобы перенять черты той девушки, оживавшей под одеждой на сцене. Тина слишком хорошо умела облачаться в другое обличие на публике, желая, чтобы образ заменил личность, поэтому метаморфозы Саниной разгадались сразу, да она и не стремилась держаться за маску, открыто говоря в интервью, что в жизни она все же другая. Признаваясь честно, Тину зацепил не образ — слова песни силком заглушили шум мира, кусая внутренние струны давно похороненных чувств — Кароль тогда замерла с тарелками в руках, повернув голову в сторону звуку и столкнулась с разрезающим воздух взглядом голубых глаз, смотрящих прямо в приближенную камеру. Кароль после узнает, вглядываясь в очи не мигая без всякого стеснения и обязательства объясниться, под светом софитов, что голубизна глаз у Юли то наливается цветом, то блекнет, словно приливы моря. В тот вечер Тина прослушала все вышедшие альбомы, ночью просмотрела видеоклипы — строчки из наушников будили что-то неприятное внутри, что вспоминать не хотелось, но этот голос обещал, он заставлял верить — засохшие, покрытые пеплом и смолой раны перестанут так отчаянно зудеть, если прекратить самой мечтать о их пульсации. Юля вытаскивала наружу недающих спать демонов, и при свете дня их вид терял свою безжалостность, и мертвые глаза, лишенные зрачка, наделённые кружком в середине, отражающем кошмары, теряли переливы эмоций, оставались лишь картинки, зернистые и отшелушенные, словно фото на старых фотоаппаратах. Тина на протяжении пяти лет изливала боль меж звучных аккордов, консервировала в куплеты, обмазывала буквы, опусташаясь, но к вечеру вновь выскарбливая ее из старых стен, оглушительно-тихо шепчущих мертвыми голосами, из альбомов, запрятанных в ящики шкафов от глаз, но не от памяти, даже из облика сына, такого похожего и совершенно другого, имеющего что-то от нее самой. Она и забыла, что музыка дарит другим то, что ты в нее вкладываешь и даже то, что извергнулось против воли, вцепилось в ритм и набатом звучало так, что не изгонешь — и вот тогда Тина заново это познала — как чужие эмоции становятся твоими, проникая под настоящие воспоминания, шурша ими, подталкивая наружу, и вот ты сидишь светопляске чувств, переплетённых и окостеневших, и уже не разобрать, кто и через что прошел, кто и через что умер. И вдруг тогда раздался дребезжащий звук, схожий с визгом двадцатилетней девчонки — так ворвалось воспоминание о том, почему она решила встать на певчий путь, несмотря на трудности и разговоры, не потому, что через музыку ты освобождаешься, отдавая все требовательным мелодиям, но потому, что музыка отдает безвозмездно чувства, она их просто дарит, беспечно пожимая плечами. Ее всегда раньше захватывал драйв, охватывала стальной, но слабой рукой тоска, но этого она не испытывала: чужая пережитая боль, что излечивает твою собственную. Наверно, это и было ее начало? Событие не эпохального окраса, оно не вынудило ее покинуть дом в готовности на странствия в поиске неизвестного, но необходимого, в духе поломничества, когда люди отчего-то бросают все, уверенные в желании отыскать навязанные божественный образ, а на самом деле истлевавшие за самими собой, жаждущие найти лишь себя. Может быть, такое удается только мелодиям, лишенных трескучих, своей истошностью бьющей по вискам и заглушающих остальное своей непрестанностью, хоть важных и имеющих силу, слов — Кароль много об этом думала, двигая беззвучно губами в такт мыслям, и не нашла ничего другого, кроме того, что она вновь впервые взаправду прочувствовала каждое слово, откликнулась на него, хотя пять лет была уверена, что этот свой талант она растеряла в больничных палатах, когда единственные звуки, неутомимо ее сопровождающие были звуки, издаваемые машинами для химии терапии, и дыхание, тяжёлое и уже лишённое жизни, дыхание проигравшего — ее дыхание. Женя в те дни и вовсе будто не дышал, будто это могло обмануть смерть, перехитрить рак — смешно до горьких ухмылок. Вот и все, в общем-то, никакого несокрушимого вдохновения, никакого экспресс-излечения от ран, оставленных — наверно, давно? — но все ещё открытых и необработанных; только чувства, забившиеся в холодно-равнодушные пещеры сознания, замурованные в каменистые глыбы ради собственной защиты (цель не оправдалась), но, в сущности, без вранья, лишь из страх пылью вложенные в стены, и теперь потихоньку выходящие наружу, и теплые, и промерзлые, и — черт, обезоруживающе неожиданно — оказалось с ними проще, чем без них. И это все — и это больше, чем она надеялась. Ей захотелось коснуться этих переливов, обладающих этой страшной силой, ей нужен был дуэт — воедино слитое и нерушимое, ее пронзила необходимость услышать вибрации низкого голоса, вплетающегося в ее собственный, создающий новую форму симбиоза. В привычку вошло обязательство находить Санину среди вакханалий из светомузыки и искуственно ослепляющих тел и опутывать ее своим присутствием, не давая шанса избежать разговора, хоть поначалу попытки отгородиться за формальностью были — это задевало, пока Кароль не иденфицировала подобное как черту характера, чересчур погруженную в себя замкнутость, мешающую дать понять свою заинтересованность в общении. Тина не жалела сил на осыпания Юли комплиментами на разных шоу и пользовалась случаями послушать ее исполнение вживую, а по приходу времени озвучила идею совместного исполнения и терпеливо ждала, когда попадается нужная песня, а после не раз одаривала ее благодарностями и все источалась о своем уважение к ее творчеству и любви к песням, но никогда не упомянала, что именно заставило обратить на фронтвумен столько внимания. Довольная непривычная откровенность частый гость при их встрече, но она никогда не призналась бы ей в том, что Санина заставила ее почувствовать. Это было только ее воспоминанием — не отмеченным роком, не носящим судьбоносное клеймо, но совершенно необходимым, теплым и повернувшим все в другое русло. Это было искренне всех слов, это было куда интимные, чем может быть секс. Она не хотела им делиться. Юля соврала бы, если бы сказала, что никогда не слушала песни Кароль, многие из ее репертуара были для нее немного легкомысленными, предназначенными для прослушивания в настроение, когда копаться в глубоких темах нет ни желания, ни сил, но другая половина зазывала сплетением рифм, внезапно перекликающимися с ее мыслями, и этот голос, способный взять от пронзительно-высоких до сексуально-хриплых нот, он сиреною заставлял напрягать слух — и хорошо, если только это. Но Юля не стремилась активно расширять свой круг общения, хоть Тина даже с экранов казалась ей непохожей на те медийные продукты, продаваемые платформой шоу-бизнеса, на женщине не было маски, обвешенной лицемерными тяжёлыми серёжками, и губы ее не хранили лживые продажные кольца, но к ее телу плотно прилагала броня, несокрушимая и обречённая под вековой пылью быть все такой же неуничтожимой. Черт его знает, как Кароль удалось слить ее из себя, но предназначалась она, как и все остальное — помада и громкий смех — для защиты того, что под бронью — нечто слишком ранимое, чтобы не боясь показывать это другим, слишком прикипевшие к броне и безмолвию пустого дома, чтобы теперь так легко это высвободить. Юля предпринимала попытки личного, а не закулисного знакомства и вечно на полпути отступала не дожидаясь шанса, слишком боясь, что он всё-таки выпадет ей. Наверно, не появись Тина перед ней как нерушимая данность, Юля мешкалась бы долго, но все, что ей осталось после, так это собирать по крупицам все навыки коммуникабельности и отыскивать непринужденность на всех полках, на удивление, сработало куда лучше, чем казалось возможным. Их общение нельзя было назвать активным, ибо обоюдная занятость и некая черта стояли между ними, но обе заразились идеей дуэта, которая требовала больше совместного времяпровождения и была бы способна дать нечто новое творчеству. Санина гордилась своей приобретенной с годами способностью держать любые эмоции в узде на публике, пусть с Тиной они и работали перебойно, и все же лишь благодаря ей она отводила взгляд глубже в зал, а не давала ему прикипеть к красиво-заснеженными от природы чертам певицы, присутствующей на Юлиных выступлениях — неподдельная живость эмоций Кароль вызывала волнение по коже, щекоча нервные окончания, и румянец разливался при посланных воздушных поцелуях, несдерживаемых переливах голоса при подпевании и таких фанатичных рукоплесканий. Это было невероятное, абсолютно непередаваемое ощущение, скользящее так настырно по ней, когда Тина так открыто ее поддерживала, когда не упускала случая адресовать ей и ее творчеству комплимент, и Санина буквально тяготела к этому, хоть и рефлекторно стремилась подавить. Она жаждала этого дуэта ровно столько, сколько и боялась его, ибо поп-дива интриговала, она шла вразрез со всем, что занимало и могло занять важную роль в привычной обстановке, но, как после и признается сама Юля, Тина была даже ещё лучше, чем она думала. Тина перекрывала все имеющиеся стандарты — и самого начала Юля набиралась смелости в этом признаться. Много времени ушло на поиск подходящей песни, и фантазия о осуществлении всего расходилась, не ведая границ, с лёгкостью преодолевая все нюансы, не запинаясь на противоречиях, а всё случилось все равно неожиданно, будто отдельно от их планов, но в свой законный срок, и реальность оказалась сложнее выдумок, ибо тела оказались прижаты плотно друг к другу и звуковые вибрации переходили в мурашки, что не сокрыть облегающими и короткими боди. Касания рук были слегка дрожащими, смазанными, чересчур медленно скользящими по гладкой коже щеки, по мягкой шеи, вдоль позвонков, взгляд то и дело опускался на губы или был слишком прикован к глазам, отказываясь вдохновенно смотреть вдаль — действия казались сценарной задумкой, но шли они совсем не от фантазий к фильму, они обманом выходили против воли, ища незаколоченные выходы, пролезая в забытые щели. Было плохо из-за ниспадающего непонятного жара, из-за бурлящих непризнанных эмоций, с каждым переплетением рук, с каждым смехом, с каждыми личными переговорами переходящими в более длительные и серьезные чувства, проходящими этот процесс так плавно, что невозможно было сказать стоп вовремя, если это было возможно в принципе. Кароль источала аромат засушенных цветов, кажется, астр и пряных незабудок, а волосы отдавали чем-то горьким и душащим, так накрепко вникая в сладкий цветочный запах, что создаваемая смесь казалась нереальной, словно из сна, где все осуществимо, потому что не существует в действительности. Тина пахла взрослением, мудростью, а взглядом лукавила, как озорной ребенок, за смешинками в них была грусть, но уже пережитая, осознанная, принятая в жизнь со смиренными объятьями, и неизменно в них поселившаяся, слепящая нового человека. В области ниже ключиц, куда порой отдают удары после длительного бега, у Юли горело — она знает Тину, и дело здесь вовсе не в просмотренных интервью или прослушанных песнях, но когда она смотрит ей в глаза — она видит. И все. Слова имели смысл, они не били ложью, они были правдивы настолько, насколько человек может говорить правду о себе и своих переживания на всеобщее обозрение по ТВ, но все это было обрывочно, вырвано, это разверстывалось перед всеми ямой, где ухватываешь только то, что попадется под руку, а не то, что искала, а вот глаза, если совсем не отвлекаться, они не шептали инвалидными обрубками слов, не гремели полуправдой, не прятались за ширмой из неплотных пустых звуков, неспособных полность заглушить настоящие мелодии. Юля читала все, кроме разрешения подойти ближе — оно плескалось в радужке глаз, совсем не скрытой цветом или отблеском солнца, но Санина лишь не отрываясь вглядывалась в зеркало голубых очей, боясь заглянуть глубже и разглядеть противоположное, что просто не могла бы его разглядеть. Кароль, позволяя себе на съёмках перебирать волосы девушки, во всех красках ощущала, что она в лесу, и шелест локонов, когда Юля двигала головой, напоминал ей трепыхания ветвей на дереве, а шея, в которую Тина несколько раз упиралась носом, ударяла нотами персика и апельсина с прорезающимися ароматами алоэ, и Кароль старалась дышать глубже, чтобы запечатлеть в память, чтобы разгадать наперед. Это был период, когда они узнавали друг друга на осязательном уровне и скорее совсем неосознанно — когда были прижаты так близко, что чужое дыхание ощущалось каждым движением, грудная клетка поднималась, касалась спины и плавно опускалась, давая подбородку сразу же приблизиться и устроиться на хрупком плече, пальцы обхватывали выпирающие кости, нежно потирая кожу, усталые вздохи врезались в сознание, скользя вдоль ушных раковин, задумчивые смешки, всплывающие после целого дня съёмок, когда операторы поглощены беседой о постановке нового кадра, а вы близко-близко, и темные тяжёлые локоны мягко накручиваются на палец, а губы, такие беззащитные без алой помады, то и дело вздрагивают, когда чужая рука на боку чуть сжимается, и исходящий от нее холод пускает жар по мышечной паутине. Юля не может поверить, что на протяжении полутора месяцев, когда на каждом выступлении они стремились нарушить все законы физики, когда касания сначала осуществлялись, и только потом до сознания доходил информирующий о решении импульс, когда любое смс вызывало ажиотаж у обеих, когда «Алло» в трубке было важнее всех разговоров на фоне, она умудрялась врать себе, не имея сил обмануть других. А Тина не может поверить, что позволила коллапсу произойти, не распознала очевидные признаки при сгустке воздуха, застревающего среди путей дыхательной системы, при треморе обуреваемых эмоциями рук, при вздрагивание губ в плену чувственных тиков. Под густым очарованием затерянных среди хмурых облаков ощущение так легко оказалось рассыпать отшлифованную вышколенную бдительность, предубежденную ко всему не бесчувственному. Давайте откровенно, ни зияющие пустоты от давних колотых в душе, ни стабильно-счастливое настоящее с такими родными защищающими стенами, когда-то желанными, не уберегли от вовремя закрытых на вольности от глаз, от символично и так по-роковому опирающихся друг на друг спин, от неотвратимых столкновений взглядами в душной тесноте праздничных залов, от разрезающих на лоскуты обещаний, так незримо, так оглушительно извергающихся между обыденными вопросами и шутливыми подколами, от согласий, коими невидимыми чернилами будут испещрены тела. Давайте откровенно, они были обречены на эту неизбежность.