Боевой ограничитель

      Когда они вышли из депо, было около трёх часов пополудни. Дождь уже закончился; потрёпанные и уставшие тучи отползли на северо-запад, чтобы отлежаться в предгорьях — и снова наброситься на Столичную Пустошь в самоубийственном порыве.       Снаружи их с Хароном никто не ждал: видимо, жильцы Тенпенни-Тауэр здраво рассудили, что гоняться за собственной смертью — не лучшее из возможных занятий. Эмили с досадой подумала, что совсем не обязательно было так уж рьяно оберегать нравственность уоррингтонских кротокрысов.       От депо до «РобКо» было рукой подать — так что, к вящей радости Жестянщика Джо, они даже успели поймать караван. Радость караванщиков была куда более умеренной — что ж, и неудивительно; Эмили догадывалась, что после всей этой истории вид у них с Хароном не самый благонадёжный. Другое дело, что чувства бродячих торговцев занимали её сейчас в последнюю очередь.       По расчётам хозяина каравана — суетливого толстячка по имени Лукас — до Мегатонны оставалось восемнадцать часов. Хватит ли ей этого времени, чтобы привести мысли в порядок, Эмили не знала. Её представления о том, какой должна быть жизнь, в очередной раз рассыпались — и теперь торопливо и неуклюже воссоздавали себя из обрывков, подобно ДНК, искорёженной гамма-излучением. Так-то, если взглянуть непредвзято, положение дел Эмили балансировало между отметками «хуже некуда» и «катастрофа».       С папой она разругалась. Хорошо так, основательно. Что делать с Тенпенни-Тауэр — чёрт его знает. С точки зрения этики — надо мстить, а то. Но с точки зрения математики — сотня трупов в подвале, наверное, более приемлемый итог, чем пара сотен? С «Рейнджерами Рейли» тоже непонятно — хотя Кирпич перед прощанием и оставила ей список объектов для картографирования, Эмили сильно сомневалась, что её будут рады видеть на Сьюард-сквер, с чертежами или без.       …А на другой чаше весов были те несколько минут в тоннеле метро. И это непостижимым образом всё меняло.       Мудрый Снежок как-то выдал под винтом: «Пустошь всё равно своё возьмёт». Что конкретно он имел в виду, выяснить не удалось — но фразе это, пожалуй, пошло только на пользу. Что-то аксиоматическое было в этом девизе, который можно начертать на любом щите и подогнать под любую концепцию. И Эмили с готовностью воспользовалась такой возможностью. Пустошь своё возьмёт — и ладно, и пусть. Только не сейчас. * * *       Идти по размытой ливнем дороге оказалось непросто: некоторые лужи легче было переплыть, чем обойти. Это роботы Жестянщика Джо могли воспарить над суетой — а брамин радостно пёр напролом, обдавая караванщиков и груз каскадами холодных брызг.       — Тупонький он у нас, — извинился за подопечного Лукас, с опаской поглядывая на то, как Харон выжимает насквозь промокшую ветровку Эмили. — Уж не серчайте.       — Ага. Весь в тебя, а, Лукас? — заржал один из охранников. — Мамка-то у него умная была, послушная…       Ну, понеслась душа в рай, поняла Эмили.       На Харона смотреть было жалко. * * *       На ночлег они остановились неподалёку от станции «Жюри-стрит». На роботов никто не покушался — видно, ливень распугал всех рейдеров, заставив их попрятаться по норам. Эмили и сама бы не отказалась от тёмной и тихой норы. Усталость брала своё: день и правда получился чертовски долгим. Но обалдевшие дофаминовые рецепторы бились в истерике и требовали добавки, не позволяя уснуть. Только и оставалось, что сидеть у костра, искоса поглядывая на Харона — абсолютно невозмутимого, конечно же, — и слушать байки караванщиков.       Это было пыткой — ну, почти.       —…А ещё мы повстречали Алекса из Кентербери, славный такой парень, — речь Лукаса лилась непринуждённо и легко. — И рассказал он мне про один посёлок у Сто Шестого. Хороший посёлок — был. Дома крепкие, от дорог далеко, а если кто и нападёт — так Убежище рядом, можно там переждать.       — Что-то я о таком посёлке не слыхал, — в голосе охранника слышалось сомнение.       — И не услышишь, — проворчал Лукас. — Там какая-то чертовщина приключилась. Однажды, осенью ещё дело было, попросился к ним на постой какой-то бродяга. Уставший весь, потрёпанный, и оружия-то при нём никакого не было. Говорит: «Учёный я, от исследовательской группы отстал. Позвольте одну только ночь у вас, в безопасности, пересидеть, а наутро уйду своих догонять». Там же, у Сто Шестого, скорпионов прорва, а они по ночам как раз и охотятся. Но — нет. Выставили жители этого парня за ограду. Не понравилось им, что он вокруг колодца крутился. У них же колодец был — славный такой, глубокий, с очистной установкой, — и они эту воду пили лет тридцать, и другим продавали, тем и жили. Ну, значит, учёный этот намотал сопли на кулак да и ушёл. Недалеко. Все слышали, как он по ту сторону ограды стонет да на помощь зовёт, но никто из поселян на помощь не рыпнулся, своя-то рубашка к телу ближе. В общем, проклял он их или что ещё — но начали люди из того посёлка умирать, один за одним. И дети малые, и старики… все. Вода в их драгоценном колодце в чистый яд превратилась. И недели не прошло, как этот путник, значит, всех за собой увёл.       — А от кого ж тогда твой Алекс это всё узнал? — буркнул охранник.       — Я почём знаю? — обиженно насупился караванщик. — Мне как рассказали, так и я вам передаю.       Эмили улыбнулась. Фольклор Пустоши был прелестно архаичен — чистая, не разбавленная конкретикой мораль. Самое интересное, что вариацию этой же истории о мёртвой воде она уже слышала в Ривет-Сити. Якобы трое рейдеров напали на какую-то лабораторию, расположенную на севере в горах, перебили всех учёных — а поживиться им оказалось и нечем, кроме нескольких бутылей очищенной воды. Воду они, ясное дело, выпили, и через пару дней умерли в страшных мучениях от неутолимой жажды. Это ж, чёрт возьми, целый мотив!       — А ты как думаешь, брехня или нет? — охранник-правдоруб повернулся к Эмили. — По мне, так брехня. Тебя как вообще зовут, молчунья?       — Эмили, — машинально ответила она.       Реакция её удивила. Караванщики, как по команде, внимательно уставились на неё. А Лукас осторожно спросил:       — А ты, случайно, ну вот совершенно случайно, не та девчонка из Убежища, о которой все говорят?       — Все — это кто?       — Ну… Тридогнайт, народ в Ривет-Сити. И парнишка один в Мегатонне всё о тебе расспрашивал.       — Что ещё за парнишка? — проворчала Эмили.       — Бучем звать. Высокий, симпатичный. Ну, то есть, девчонкам такие, вроде, нравятся… — он совсем запутался и обречённо махнул рукой. — Смуглый такой, волосы тёмные, на куртке удав вышит. Да ты его должна знать, он ведь из Убежища вашего вылез! Вообще осенью из Сто Первого народ так и повалил. В основном, конечно, молодняк. Им Смотритель голову заморочил, что на поверхности руины одни, а тут же — во! — Лукас наставительно поднял палец. — Цивилизация! Так вот, Буч этот вокруг Джерико всё крутился, потом они, видно, поладили — и ушли куда-то из города. А перед уходом он письмо для тебя оставил. Даже несколько! Одно мне передал, одно — Вольфгангу, третье оставил в «Салуне Мориарти»…       — Странно, — Эмили поморщилась, глядя, как Лукас вытаскивает из-за подкладки куртки жёваный конверт. — И что там?       — Я ж не читал, — он пожал плечами. — Небось, пишет, куда он пошёл и где ты его можешь найти. На вот, держи.       — Мне не нужно, — Эмили протянула письмо обратно.       — Да как так-то? — растерялся караванщик. — Он просил передать…       — Хорошо, — кивнула Эмили. — Ты его передал.       Она скомкала конверт — и швырнула его в огонь. Лукас огорчённо охнул.       Эмили поднялась и, чувствуя на себе удивлённые взгляды караванщиков, поспешно зашагала прочь, подальше от костра. Может, это и было невежливо — но, ей-же ей, хватит с неё хороших манер. По крайней мере, на сегодня.       Дойдя до вросших в землю развалин двухэтажного коттеджа, она остановилась. Прислонилась к стене, влажной и почему-то тёплой, словно живой, — и закрыла глаза, чувствуя, как ветер, напоённый ночной прохладой и горьким запахом дыма, лениво треплет её волосы.       Ждать пришлось недолго. Эмили улыбнулась, услышав знакомые лёгкие шаги.       — Буч? — спросил Харон с любопытством.       — Мелкая нечисть подвида «туннельный змей», — успокаивающе сказала Эмили. — Не стоит внимания.       — Ещё один из твоего пандемониума?       — Ох, нет, — она поморщилась. — Просто мелкий засранец. Он вклеивал мне жвачку в волосы и сочинял про нас с Аматой похабные стишки. Не дорос он до моего пандемониума.       — Если ты выбросила письмо только из-за меня… — проворчал Харон.       — Не только, — заверила его Эмили. — Ещё он на моём же дне рождения отобрал у меня сладкий рулет. Такое не прощают, знаешь ли. А вообще твоё душевное спокойствие стоит того, чтобы спалить Арлингтонскую библиотеку, а не только, прости господи, записку от Буча Делориа.       — Не передумала? — тон его был шутливым, но Эмили не смогла не уловить в нём тревогу.       — Издеваешься? — она мрачно усмехнулась. — Никогда не думала, что до чёртовой Мегатонны так далеко.       — Может, это не так и плохо. Есть время всё обдумать.       — А если я уже обдумала? — прошептала она, заглядывая ему в глаза. — И готова перейти от теории к практике?       Взгляд Харона дорогого стоил. И тот поцелуй, который за ним последовал — тоже.       — Мне страшно, Эми, — признался он. — Ты даже не представляешь, насколько. Страшно, что я сделаю что-то неправильно, испугаю тебя. Что тебе будет мерзко, а потом мы оба будем делать вид, что всё в порядке и ничего не произошло.       — Я тоже боюсь, — улыбнулась она. — Что мне особо нечем удивить парня с двухсотлетним опытом, разве что крутой коллекцией шрамов. Но как-нибудь мы с этим справимся, а?       — Сто Первая! — вопль Лукаса неумолимо расколол тишину. — Ты куда подевалась? Ты там в порядке? А то у меня, если что, лекарства всякие есть!       — О боже, — Эмили зажмурилась. — Это какой-то заговор, да? * * *       Номер в гостинице Мегатонны оказался занят.       — Но, пожалуй, есть один вариант, девочка моя, — Мориарти, в полной мере насладившись растерянным взглядом Эмили, похлопал по боку пока безымянного мистера Помощника. — Друга твоего, Бёрка, уже давно в городе не видели.       — Бёрк мне не друг, — она скрестила руки на груди. — И ты, кстати, тоже. Так что давай без «девочек».       — А мне казалось, вы неплохо поладили, — он ухмыльнулся. — Так или иначе, дом пустой стоит, а у меня, вот ведь счастливая случайность, есть дубликат ключа.       — Сколько? — со вздохом спросила Эмили.       — Двести крышек, — безжалостно сказал Мориарти. — И с Бёрком сама объясняйся, если вдруг объявится. * * *       В этой хижине ничего не изменилось с октября — да и не должно было. Очки в черепаховой оправе по-прежнему лежали на столе, пишущую машинку «Карлайл» всё так же окружали аккуратные стопки распечаток. Должно быть, где-то там, среди страниц, затерялся и черновик её собственного контракта. Эмили помнила, даже слишком хорошо помнила, как жадно мелованная бумага впитала её подпись, как перьевая ручка Бёрка порхала над бледными строчками — на машинке клавиша «L» западала, и эту букву приходилось вписывать от руки…       Эмили поставила на пол рюкзак, ставший вдруг таким тяжёлым. Усталость, тревога, отчаяние — всё вернулось.       — Не люблю Мегатонну, — сказала она тихо, уткнувшись в плечо Харону.       В приоткрытую дверь тихонько постучали. Эмили вздрогнула.       — Эми, можно? — услышала она знакомый вечно испуганный голос. — Мориарти сказал, чтоб я тут прибрался, постель сменил после Бёрка…       Она открыла дверь. Харя, старый добрый Харя стоял на пороге со стопкой белья в руках и нерешительно улыбался. Но при виде Харона улыбка сползла с его лица, оставляя неприкрытый страх.       — Раз ты здесь, это значит, что Азрухал… — робко проговорил он.       Харон кивнул.       — Как же так… А Кэрол? — почти неслышно спросил Харя.       — Жива.       — И здорова, и очень по тебе скучает, и всё с ней в порядке, правда-правда! — торопливо прибавила Эмили, чувствуя себя последней сволочью. Вот что, что ей стоило раньше зайти в Мегатонну? От кого ещё, чёрт возьми, Харя мог бы получить весточку из дома?       Он заплакал. Тихо, почти беззвучно — только крупные слёзы сбегали по изборождённым шрамами щекам.       — Мы тебя отсюда вытащим, — твёрдо сказала Эмили. — Я поговорю с Мориарти, с Симмсом — да с кем потребуется. И ты вернёшься в Подземелье. Обещаю.       Харя грустно улыбнулся.       — Всё такая же, — прошептал он. — Славный ты человечек, Эми. Только знаешь что? Ты, чем на меня время тратить, беги в душевую. А то через час воду перекроют, с этим сейчас строго. А я пока Харона о Подземелье порасспрашиваю, что да как. И приберусь заодно, вон тут пыли сколько…       Эмили растерянно посмотрела на Харона. Тот коротко кивнул — иди, мол. * * *       Уолтер, повелитель вод Мегатонны, с важным видом сидел у дверей водоочистной станции, меняя десять минут гигиены на полсотни крышек. Очередь в душ продвигалась медленно — да и понять, где у этой очереди хвост, было трудновато: вместо того, чтобы цивилизованно выстраиваться в линию, женщины теснились у ограждения, таращась на площадку у «Магазина на кратере».       Там, похоже, происходило нечто любопытное. Мальчишки восхищённо толпились вокруг трёх рыцарей Братства в полной боевой выкладке. Парни постарше обступили седого скриптора, который что-то проворно записывал в блокнот. И что Братство Стали тут забыло, интересно? Неужели супермутанты в Молле закончились?       Похоже, этим вопросом задавалась не только Эмили.       — Что-то они сюда зачастили, — проворчал незнакомый ей мужчина в ремонтном комбинезоне. — В феврале были, в январе — тоже.       — И не говори, — закивал его сосед, обладатель пышной сивой бороды. — Раньше ж как было? Ихний писарь приходил раз в год, столик у Мориарти занимал и сидел себе тихонько. Кому надо — те его сами находили. А он уж постановлял, кого брать в рекруты, а кого гнать в три шеи. Тесты какие-то заставлял решать, следил, чтоб у всех справка от Чёрча была, что на первой же тренировке у новобранца пупок не развяжется. А сейчас — тьфу. Гребут кого попало: тупых, больных, убогих. Девок, что тяжелей хрена ничего в руках не держали… это я не подумавши сказанул, мисс, извиняюсь, — пробурчал он в сторону Эмили.       — Ллойд, да хорош бухтеть, — Лео Стал хлопнул его по плечу. — Что, не берут тебя в Братство Стали? А так хотелось?       — Вот послушаю я твои шутейки, когда на Мегатонну рейдеры нападут — а все мужики-то, оба-на, в Цитадели. Кто твою семейку тогда защищать будет? Гуль из салуна? Или, может, Нова? Как затрахает всех насмерть…       — Тихо, вы оба, — хмуро отозвался кто-то из хвоста очереди. — Старейшина Лайонс побольше вашего во всём этом смыслит.       — А что тут смыслить? — еле слышно отозвался старик, стоящий рядом с Эмили. — Раз гребут всех без разбору — значит, война будет.       — И с кем это, папаша? — фыркнул Лео.       — Да кто ж его знает, — старик вытер слезящиеся глаза. — Может, с НКР. А может, с Анклавом.       — Ну, сказанул, — бородач зашёлся смехом. — С Анклавом? Что ж сразу не с этим, как его там, Гитлером? Дедуля, твой Анклав червей кормит уже сорок лет!       Двери женской душевой распахнулись, выпуская Люси Вест. И Эмили поспешно протиснулась сквозь толпу, прижимая к груди свёрток с одеждой. , * * *       Это платье из голубого сатина — подарок Анжелы — ой как долго ждало своего часа. И дождалось, наконец. Лёгкое, невесомое, оно было таким отчаянно непрактичным, что его и надевать-то было страшно. Но Эмили нужно было что-то особенное. Что-то чистое, не меченое Пустошью.       Впрочем, стоило Эмили выйти наружу, как вся эта затея с платьем перестала казаться такой уж замечательной. Без брони, оружия, рюкзака за спиной она чувствовала себя совсем неуютно. Да и холодновато было — как-никак, март на дворе! Ветер ощутимо покусывал голые щиколотки и предплечья, трепал волосы, безжалостно сокрушая то подобие причёски, которое ей удалось соорудить. А идти быстро не получалось: после вчерашнего дождя жестяной настил был ужасно скользким, а хвататься за поручни и пачкать руки Эмили не хотелось.       Она в растерянности остановилась перед лужей. Пожалуй, у неё бы получилось перепрыгнуть такую с разбега — но не в платье же!       — Помощь нужна?       Эмили обернулась на знакомый голос.       Харон смотрел на неё. И улыбался.       — Помоги, — жалобно попросила она. — Иначе я доберусь до дома аккурат к закату.       — Это было бы непозволительной тратой времени, — он легко подхватил её на руки. От него пахло мылом, сигаретами и — Эмили недоверчиво принюхалась — одеколоном? Это было так непривычно и настолько ненужно, что она улыбнулась.       — Что же ты так легко оделась? — проворчал он, перенося её через лужу.       — Для красоты, — Эмили шмыгнула носом. — А что? Тебе не нравится?       — Да нет, почему. Хорошее платье. Такое… тонкое.       — А ещё оно гармонирует с моими глазами и чем-нибудь там ещё, — подсказала Эмили.       — Наверняка.       Она засмеялась. А через миг улыбнулся и он. И это было так странно, так удивительно — чувствовать его тепло, ловить его улыбку, и всё это под десятками настороженных, неприязненных взглядов…       — И утащил он прекрасную принцессу в своё мрачное логово, — пробормотал Харон, останавливаясь на пороге хижины Бёрка. — Люди не прибегут тебя спасать?       — Эти — нет, — она усмехнулась. — Да здравствует принцип невмешательства.       И они остались вдвоём. Харон посадил Эмили на кровать, закрыл дверь — и в нерешительности замер посередине комнаты.       — Неловко, правда? — нервно усмехнулась Эмили.       Он кивнул.       — Иди ко мне, — попросила она.       Харон покорно сел рядом — неподвижно, а главное — молча, чёрт возьми, молча! Эмили растерялась. Что не так? Сейчас-то — что не так? Им наконец-то никто не мешает, за дверью — противная, но безопасная Мегатонна…       Она неуверенно дотронулась до его предплечья — и поразилась тому, какими напряжёнными были мышцы под горячей кожей. Заглянула в лицо — отрешённое, внешне спокойное.       — Эй, ты здесь? — осторожно спросила она.       Харон еле заметно кивнул.       Эмили провела рукой по его лицу. Осторожно отвела в сторону прядь медных волос, ещё влажных после душа. Поцеловала его в плотно сжатые губы — господи, это было всё равно что целовать каменную статую!       — Что случилось, Харон? — прошептала она испуганно. — Я что-то не так сделала?       От его взгляда — воспалённого, совершенно измученного — ей стало не по себе.       — Это плохая затея, маленькая, — тяжело проговорил он. — От такого так просто не отмоешься. Ты меня потом не простишь. И себя тоже.       — Я тебя не прощу, балбес, если ты сейчас же не перестанешь изводить нас обоих! — сердито выпалила она. — Так что — прекращай, ну! Знаешь, что мне надо? Чтобы ты вышел из кататонии, помог мне выпутаться из чёртова платья и сделал со мной всё, что тебе хочется. Хотя ладно, с платьем я как-нибудь сама разберусь, — она принялась расстёгивать пуговицы дрожащими пальцами. — Но если я начну сама справляться с третьим пунктом — поверь мне, вот это будет неловко… Ох.       Он подхватил её и усадил на колени, крепко прижимая к себе. Эмили слабо пискнула. Её познаний в анатомии вполне хватало, чтобы понять: он настроен очень даже решительно.       — Значит, всё, что захочу? — глухо осведомился Харон, расстёгивая оставшиеся пуговицы на её платье.       Вместо ответа она легонько укусила его за нижнюю губу.       Миг — и она оказалась между Хароном и матрасом. Перемена мест. Что ж, этого следовало ожидать.       Он начал целовать её — по-настоящему, всерьёз; от этих поцелуев у Эмили кружилась голова, а по венам растекалось игристое тепло. И всё это было восхитительно, в сотню раз лучше, чем она себе представляла — ровно до того момента, как она вспомнила, что под платьем, кроме шёлковых трусиков, у неё ровным счётом ничего нет, а в комнате ещё достаточно светло.       — Шрам, — прошептала она. — Ты не мог бы…       Она хотела попросить его закрыть глаза, отвернуться — что-нибудь в этом роде — но он понял по-своему. С губ Эмили сорвался растерянный полустон-полувздох, когда он провёл языком вдоль рубца и принялся целовать шрам, эту ужасную отметину — целовать осторожно, едва касаясь… Но и его горячего, прерывистого дыхания было достаточно, чтобы ошарашенная Эмили поняла: у неё несколько больше эрогенных зон, чем она полагала.       Его руки скользнули вдоль рёбер — на талию — и ещё ниже.       — Харон… — выдохнула Эмили.       Он понял — на этот раз понял. Шершавые пальцы сдвинули в сторону мокрую шёлковую ткань — и дотронулись до нежной кожи.       — Ох ты ж чёрт, — удивлённо выдохнул он. — Да тебе и вправду нравится.       — Я же говорила, — улыбнулась она — и в следующий же миг улыбка сползла с её губ, уступив место совершенно непристойному стону.       — Так хорошо?       — Да-а…       Каждое движение его пальцев отзывалось в ней мучительно-сладкой истомой. Харон знал её, вот в чём дело. Знал её всю. Знал, когда замереть на секунду, когда ускорить темп и усилить нажим… Знал, что делать, чтобы сорвать с её губ то хриплый, исступлённый шёпот, то долгий слабый стон. Он просто играл на ней, как на музыкальном инструменте.       — Не сдерживайся, маленькая, — попросил он. Что ж, это было нетрудно.       Тепло, постепенно зревшее под его пальцами, разлилось по её телу тёплыми пульсирующими волнами. Наслаждение было таким острым, что у Эмили перехватило дыхание — и в мире не осталось ничего, ничего, кроме стука её сердца и нежного взгляда Харона.       — Иди ко мне, — попросила она из последних сил. — Пожалуйста.       — Уверена?       Она кивнула, не сводя с него глаз. Уверена, как ни в чём и никогда.       Пряжка поясного ремня лязгнула о каркас кровати — и Эмили нетерпеливо подалась навстречу Харону. Медленно и осторожно — очень медленно и очень осторожно — он вошёл в неё, с каждым движением проникая всё глубже, пока не заполнил её всю, без остатка. Эмили замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами.       — Маленькая… — хрипло спросил он. — Всё хорошо?       — Ох, — проговорила она. — Чудесно.       Что такое «чудесно», она поняла в следующий миг — когда он начал двигаться в ней, всё так же бережно и нежно. Такой твёрдый и горячий. Эмили застонала, и он поймал этот стон на её губах, прижался к ней теснее. Она обхватила его бёдрами, качнувшись навстречу — чтобы принять его ещё глубже. Так, как он того заслуживает. Так, как она того хочет.       Он остановился.       — Что-то не так? — испуганно спросила она. И по его затуманенному взгляду поняла — наоборот, всё слишком так.       — Давай, — улыбнулась она, облизнув пересохшие губы. — В меня.       Он глухо простонал — и несколько резких, уверенных движений довершили дело.       — Эми… — выдохнул он, глядя ей в глаза. И она почувствовала, как внутри неё разливается блаженное тепло.       А потом они лежали рядом — рука в руке — и смотрели друг на друга, не в силах подобрать слова и не желая слов. И в этой тишине было больше правды, чем в любых клятвах и обещаниях. * * *       Эмили проснулась. Села на кровати, обхватив руками колени. Не от холода — в комнате до сих пор было тепло, даже стёкла запотели. Скорее, по привычке. Чтобы собраться с духом.       Харона в комнате не было. Но его вещи — рюкзак, разгрузочный жилет, куртка — остались здесь, не позволяя Эмили запаниковать. А увидев дробовик, она окончательно успокоилась.       Луч рассветного солнца пробился сквозь прореху в шторах. Задержался на изголовье кровати, прочертил линию по измятой простыне, подхватил пылинки, подсветив их изнутри золотом…       Значит, это случилось. С ней. С ними.       Странно: она не чувствовала ни стыда, ни растерянности. Слишком уж правильно всё было ночью. Так, как и должно быть.       Она не спеша оделась — набросила просторную вязаную кофту поверх бедного платья, которому, по-хорошему, не помешала бы стирка. Посмотрелась в настенное зеркало и в который уже раз не узнала себя. У настоящей Эми Данфорд никогда не было таких счастливых глаз, такой непристойной утренней улыбки. Только вот — лучше пусть эта Эми Данфорд из отражения станет настоящей. А та бедная девчонка из Убежища, мир праху её, — переходной стадией.       Харон, конечно же, сидел на пороге хижины.       — Решил скрыться с места преступления? — Эмили присела рядом.       — Решил, что ты заслуживаешь шанса не проснуться рядом с гулем, — ответил он.       — И зачем бы мне такой шанс? — ласково спросила она.       Харон повернулся к ней. И Эмили поняла: никогда она не сможет привыкнуть к этому взгляду. Не заслужила она, чтобы Харон смотрел на неё так — с такой нежностью и тревогой.       — Я всё пойму, Эми. Правда. Я же видел себя в зеркале, и…       Она осторожно приложила палец к его обветренным губам.       — А по-моему, ты себя не видел. Таким, каким я вижу тебя — точно нет.       Где-то наверху скрипнула дверь, и жестяной настил заскрежетал под торопливыми шагами. Из распахнутого окна «Латунного фонаря» вырвались робкие такты джаза. Мегатонна просыпалась.       — Нас отсюда выгонят за непристойное поведение, — предупредил её Харон.       — Ну, пусть попробуют.       — А они попробуют, — он поцеловал её в шею. — Непременно. И придётся нам объявлять войну всему миру…       — По-моему, мы уже давно на этой войне, — прошептала она, закрывая глаза.