homeward bound

Линкольн почему-то пахнет яблоками. Первой замечает Бобби, подслушав Фитца, жалующегося Симмонс на то, что кто-то лопает яблоки, не поделившись с ними. Линкольн на их заявление только смеется, улыбается этой своей улыбкой, одновременно и самой грустной, и самой самой счастливой на свете; перекладывает вину на шампунь. Но все это обычные отговорки: видимо, он не только электрокинетик, но еще и посол весны. Сегодня яблочный, завтра персиковый, через неделю — апельсиновый: за Линкольном тянется фруктовый шлейф, будто плащ, сотканный из шелка трав и лучей утреннего солнца. Аромат улавливают все, замечает даже Мэй, предпочитающая комментировать ситуацию только в крайнем случае. Линкольн в ответ смеется, рассыпая лесные колокольчики по самолету, которые возвращают на лица его сокомандников улыбки, по-весеннему свежие. На смех прибегают Колсон и Уорд, занявшиеся было бумажной волокитой, переступают порог комнаты отдыха и попадают в ловушку атмосферы с первого вдоха. Пахнет яблоками, но не теми сахарными и краснобокими, поцелованными самим солнцем, а терпкими и зелеными, такими кислыми, что глаза начинают слезиться. Откуда им взяться здесь, на борту самолета, который пересекает Атлантику? Когда Дейзи, не способная противиться краскам и запахам, добирается до комнаты, полной лимонно-зеленых бликов, Линкольн такой красный, что она интересуется, в порядке ли он. Колсон, оказавшийся на диване между ними, жмурится от удовольствия, сраженный очередной цветочной волной. Ну, конечно, его команда нелюдей в сборе. Мальчик-Весна и Девочка-Маргаритка. На Линкольне — растянутые спортивки Хантера и водолазка Уорда, которой пришлось подкатать рукава. Своей одежды у него не было — пришлось бросить рюкзак в попытках скрыться от преследовавших его по пятам ГИДРЫ, ЩИТа и ОБНУ. Одалживать одежду у сокомандников (а в команду его приняли спустя пять минут его пребывания на борту — он все еще не понимает, почему Колсон вообще позволил ему остаться) было неудобно, и все в свои руки пришлось взять Дейзи, заменившей ему старшую сестру, которой у него никогда не было. Любой на месте Линкольна уже стал бы раздражаться, особенно — когда кто-то контролирует твой режим сна и питания, вытягивает на прогулки и заставляет регулярно посещать медблок, но он никогда не жалуется. Линкольн с трудом может вспомнить, когда кто-то действительно о нем заботился. За Колсоном он ходит цыпленком, потерявшим свою маму, но тот, кажется, и не возражает. Линкольна не столько смешит, сколько восхищает то, какое влияние он имеет не только на Фитца и Симмонс, но даже и на Уорда, и на Бобби с Хантером. Те слушаются его беспрекословно, не потому, что боятся ослушаться приказа, а потому что… Потому что они одна семья, и подвести Колсона означает подвести всех. Линкольн на самом деле все отдал бы, если бы жизнь оставила ему хоть что-нибудь, чем еще можно пожертвовать, чтобы почувствовать, каково это — быть частью чего-то большого и прекрасного. Он поэтому и отправился к Колсону, в его руки, падший на самое дно, убежденный Дейзи, которая в моменты, когда им удавалось созвониться, умоляла дать ему шанс. Сдаться Колсону не совсем то же самое, что сдаться ЩИТу. Он подкупает своей мягкостью и солнечностью, которых его не смогли лишить годы и вся та грязь, через которую ему выпало пройти. Вся его команда состоит из таких же людей, потрепанных, но все еще чертовски живых внутри — это было заметно еще по тому, как Линкольна здесь встретили, стоило ему подняться на борт самолета. Симмонс утащила его в лабораторию, лишь только Дейзи отпустила его локоть, позже его отвоевали Фитц с Маком, чтобы вместе нырнуть в море микросхем и водоворот проводов; даже Уорд предложил свою помощь в упражнениях по стрельбе — Линкольн только смотрел на них, широко распахнув глаза и не веря, что никто даже не заикнулся о том, чтобы посадить его в камеру с тошнотворно белыми стенами, режущими глаз, предназначенную для таких же монстров. И иногда ему кажется, уж лучше бы его заперли там, а выпускали бы только на полевые задания и он не успел бы привязаться ко всем так сильно. Эти люди… Линкольн не был хорош в эмпатии, но считывать усталую поддержку в их прикосновениях, которых он поначалу опасался, от неожиданности боясь стукнуть кого-нибудь током, очень легко. Их взгляды, дружелюбные и добрые, с отеческой заботой и сочувствием, сопровождают его по пятам, от них не укрыться ни в собственной каюте, ни в самых темных уголках самолета. Он жалеет только о том, что помочь никому, начиная с Хантера, сочиняющего больше шуток об электричестве, чем любой другой на борту, и заканчивая Мэй, он помочь не в состоянии. Особенно — с помощью своего дара, который уже кажется проклятием. И только в этом окружении, в этой атмосфере, созданной самыми покалеченными жизнью людьми на этой планете, Линкольн без ужаса смотрит на свои ладони, заключающие в себе необузданную силу, которая проступает на коже синими бутонами-искорками. Ему дали второй шанс. Линкольн расцветает. Колсон, кажется, и правда считает его ребенком, не в том плане, что не доверяет ему участвовать в вылазках вместе с оперативниками или лично обрабатывает ему самые мелкие ссадины или царапины. Когда он показывает Линкольну каюту еще в первый день его пребывания на борту самолета, то долго не может заставить себя уйти. Ему природа нелюдей донельзя интересна, а Линкольн, по стечению обстоятельств, не только сам по себе представляет свой вид, а еще и обознан в их физиологии. Глаза Колсона горят неподдельным восторгом, и он жутко напоминает ему Дейзи, едва прошедшую терегинезис. Как этот человек, повидавший дерьмо, заменивший отца многим собравшимся в его команде, может с придыханием просить Линкольна «повторить ту штуку», чтобы он, щелкнув пальцами, соткал из воздуха искорку?.. — Осваивайся, — дружелюбно говорит Колсон и хлопает его по плечу с дежурной улыбкой. — Чувствуй себя как дома. Эти слова еще долго отдаются эхом у Линкольна в ушах, даже когда Колсон, пожелав ему спокойной ночи, уходит. Линкольн повторяет «как дома» про себя пару раз, даже произносит вслух и касается губ пальцами. Звучит по-новому. Обнадеживающе. В понимании Линкольна дом — место, в котором тебя принимают таким, какой ты есть, без горьких исключений, даже такого неправильного, как он. Линкольн настолько устал и хочет домой, что играть в независимого одиночку нет никаких сил. Но любовь нужно заслужить. Поэтому он хватается за все, за что в принципе можно. Стреляет с Уордом по мишеням и морщится каждый раз, когда рука дергается при отдаче. Тонкие молнии щекочут предохранитель пистолета, но Линкольн жмурится и прячет это в себя поглубже: не сейчас, не время «дару» проявлять себя и снова все портить. Уорд смотрит на него со смесью настороженности и непонимания, помогает выровнять осанку, и Линкольн слушает его со всем вниманием, на которое способен, отвлекаясь только на то, чтобы не дать способностям взять над ним вверх. Без них он — никто. Слабый человек, сражающийся с ураганом внутри, а хочется ведь наоборот — стать этим ураганом и обрести в себе совершенную гармонию. В конце тренировки Уорд его даже хвалит, признается, что Фитца и Симмонс он учил гораздо дольше только правильно стоять и держать пистолет, потому что они — что заведенные волчки, и у Линкольна, едва не упавшего на колени после его «легкого» похлопывания по плечу, дрожат руки. Он хочет списать это на усталость мышц, но улыбка у него такая же, дрожащая и дерганная, поэтому Уорд если и удивляется, то никак этого не показывает. Скорее всего, Дейзи и Колсон прочли всей команде лекцию о том, как стоит вести себя с неуравновешенными электрокинетиками — по-другому он и объяснить не может, почему остальные относятся к нему с таким терпением. Стоит ему распрощаться с Уордом, к нему бросается Фитц. У него звенят карманы, будто он таскает в них целую кучу железок, что, наверное, правда — за ухо у Фитца заложена отвертка, и он весь такой серьезно-деловой, что на смех пробивает. Схватив Линкольна под локоть, он уводит его на нижний уровень, сухо сообщая, что Колсон разрешил им с Маком заняться Лолой, которая в последнее время барахлит — Линкольн понятия не имеет, кто такая Лола, а еще каким образом он может помочь с починкой механизмов, ведь в этих карбюраторах ничего не смыслит, но позволяет Фитцу вести. По дороге они встречают Бобби в одной спортивной майке, которая восклицает: «О, ты-то мне и нужен!» и Линкольн чувствует, что его скоро разорвут на части. Лео, оставшийся позади, возмущается так громко, что весь самолет должен был встрепенуться, и Линкольн улыбается ему через плечо так виновато, как только может, но перечить Бобби он опасается — эта женщина насколько его восхищает, настолько же и пугает. Ему достается широкая футболка, кажется, Колсонова, которая спадает у него с плеча во время тренировки каждые несколько минут. Руки и так ноют после Уорда, а тренировочная груша заставляет мышцы вспыхнуть огнем. Бобби придерживает грушу, отдает комментарии и корректирует его удары. «Без суперсил, — повторяет Линкольн сам себе, потому что желание сжечь эту грушу к чертям появляется, и не раз, особенно с агентом Морс, которая время от времени шутливо щипает его за бок. — Никаких суперсил.» Ближе к вечеру Линкольну кажется, что долго он так не протянет. Он весь по швам трещит, чувствуя, как в районе солнечного сплетения вибрирует от электрического напряжения.Таким его и находит Дейзи, твердого и окоченевшего, словно камень, со сжатыми в кулаки руками. Он забивается в самый дальний угол, что не мешает ей запросто отыскать его. Может, он выдает сам себя — мерцает в темноте синей лампочкой, полной нерастраченной энергии. Дейзи тянет его на себя, спускается на нижний уровень — самолет открыт, они задержались в Цюрихе, чтобы заправиться и пополнить запасы еды. Она не останавливается, даже когда они покидают самолет и у Линкольна душа в пятки уходит — сказка закончилась, толком не начавшись. Молча выбираются на улицу и доходят до мрачного переулка, ведущего в тупик с мусорными баками, и только тогда Дейзи останавливается. — Давай, развлекайся. Линкольн смотрит на нее как на тяжелобольную. Дейзи цокает языком, поднимает руку — три бака переворачиваются кверху дном сразу же. Она еще раз кивает на облезлые стены, расписанные цветными баллончиками вдоль и поперек. — Теперь ты, — Дейзи обходит Линкольна по кругу и улыбается, понимающе и без отвращения. — Слушай, ну если бы я все это в себе держала, я бы уже свихнулась. И Линкольна накрывает таким облегчением, что он заставляет себя выдохнуть до тех пор, пока в легких не закончится воздух. Мир наливается красками, и кирпич стен на такой уж и серый, как и небо, раскинувшееся над ними с Дейзи — оно на самом деле очень даже синее и свежее, будто глоток воды в солнцепек. Линкольн, прицеливаясь, щурит глаза будто бы от солнца, представляя, как оно расталкивает поток мелких облаков, чтобы помахать им с Дейзи в приветственном жесте. Поток электричества, направленного в мусорный бак и кирпичную стену, того же цвета, что небесное полотно.

***

Распрощавшись даже с Хантером, который спать идет самым последним, и пообещав самому себе, что играть с ним в покер он больше ни за что не будет, Линкольн замирает на пороге в собственную каюту так, будто перед ним — невидимый барьер, который он переступить не может. Топчется на месте несколько тяжелых минут, заставляя себя открыть двери и дать телу отдохнуть, потому что так, как сегодня, он не выматывался давно, но Линкольн просто… не может. Потому что за дверью — лица Гордона и Джаин, вместе с которыми он подвел Посмертие и разрушил рай, ставший ему вторым домом. Там — только начатая бутылка водки, батарею из которых можно было отыскать у него дома; шершавая текстура веревки, шаткий табурет и Кристин — бывшая, которой он едва не поджарил мозги во время очередной ссоры — все это было так давно, будто бы и не с ним, потому что воспоминания выглядят как кадры, вырезанные из дешевой киноленты ржавыми ножницами. Как он оказывается на диване в комнате отдыха, Линкольн и не помнит: со схемой самолета он до конца так и не разобрался, но ноги сами несут его. Лампы не горят, но светло почему-то все равно, Линкольн не понимает, от того ли это, что комната все еще хранит в себе образы тех, кто не так давно проводил здесь время, или от того, что на душе впервые за долгое время так легко и спокойно. Он чувствует себя пустым и вместе с тем же — полным. Перед глазами — Джемма, которая облюбовала подлокотник этого дивана уже давно. Она сидела здесь весь вечер и смеялась над шутками Фитца так, будто ничего смешнее в жизни не слышала. На полу расположилась Дейзи, Линкольн запросто может воспроизвести эту картину перед глазами, будто мозг захотел запечатлеть этот момент навсегда. Рядом с ней — Уорд, которому Фитц рассеянно лохматил волосы время от времени — слишком занят был для того, чтобы уделять ему внимание, потому что в финал по покеру вышли только он и Хантер. Бобби делала вид, что ей абсолютно побоку на их матч, болтала с Дейзи и Уордом, и никто бы и не обратил внимания, если бы намеренно не всматривался, но Линкольну сегодня хотелось насмотреться, надышаться и прочувствоваться, поэтому даже такая мелкая деталь от него не ускользнула. Видимо, только он видел, как внешне спокойная Бобби нервно барабанила пальцами по диванному подлокотнику и краем глаза наблюдала, получится ли у Хантера выйти из игры победителем. Линкольн накрывает ладонью именно то место, пострадавшее от беспочвенного волнения агента Морс — Хантер блефовал — и все еще чувствует тепло от прикосновения. Скорее всего, это сила самовнушения, но он на секунду ощущает себя настоящим тепловизором, потому что осматривает комнату еще раз — и все, начиная диваном и заканчивая кофейным столиком, расшито радужными пятнами неостывших прикосновений сокомандников. Линкольн притягивает к себе колени и сидит в одной позе еще несколько часов, а, может, минут, но боится шевельнуться и разрушить магию момента; сидит до тех пор, пока цветные пятна не начинают тускнеть и вовсе не растворяются в ночи. Его клонит в сон, но он останавливает себя одной силой воли: еще немного, еще хотя бы чуть-чуть, несколько секунд, чтобы насытиться этим моментом, таким темным и ярким одновременно, захлебнуться в накативших чувствах и осознать, насколько одиноким он все-таки был… Темная фигура отделяется от картины спящей комнаты, укрытой черным бархатом. Линкольн вздрагивает, отпуская ощущения и чувства, которые он успел собрать в один букет за эту ночь, и они рассыпаются по полу стеклянными шариками. Перед ним — агент Мэй, неественно бодрая как для такого позднего времени (или наоборот — раннего?..). Линкольн не знает, как себя вести. Поздороваться или остаться изображать часть интерьера, сорваться и убежать к себе в каюту, потому что неизвестно еще, что от нее ожидать — ее побаивается даже Уорд. Мэй сама спасает ситуацию. — Идем. Линкольн приходит в себя уже в кабине пилота, потому что его тело видимо решило жить отдельно от сознания. Мэй кивает на соседнее кресло — он послушно занимает его, снова напряженный, словно норовящая вот-вот лопнуть струна. Рассеянно осматривает цветное месиво разномастных кнопок, каждая из которых имеет свою функцию, и вопросительно вскидывает брови, оборачиваясь к Мэй. Нет, он конечно не против помочь ей, тем более — поднатореть в деле пилота (всегда пригодится), но безразличие и немногословность агента Мэй сбивает с толку. Та лишь кивает на стекло, разделяющее их и небесное полотно. И Линкольн понимает, что никакие слова здесь не нужны. Горизонт окутан молочной дымкой рассвета. Мэй наверняка слышит, как он неверяще выдыхает и забывает сделать следующий вдох. Линкольн не знает, сколько просиживает здесь, вместе с Мэй, с которой не перекидывается и словом за время пребывания в кабине пилота. Просто слова — это слишком громко и банально, как для момента, состоящего из плавленного диска солнца и небесного бархата, расписанного акварелью. Он сражается с абсолютно глупым детским желанием податься вперед, вжаться в стекло лицом, в тайне надеясь, что оно растворится под ладонями и их с небом больше ничего не будет разделять. Линкольну только кажется, что он не рухнет вниз, а Икаром полетит навстречу солнцу — слишком уж небо его к себе манит. Оно расшито одновременно лиловым, переходящим в розовый, и нежно-оранжевым, словно какое-то персиковое молоко. Он оборачивается к Мэй, успевшей надеть солнцезащитные очки — ей рассветы наверное приходится видеть так часто, что они уже успели потерять для нее свою магию. Линкольн тоже видел много рассветов, но такой — впервые. Может, он самую каплю символист, но этот рассвет кажется ему началом — таким же до трепета прекрасным. — А теперь — сходи поспи хоть немного. — Ладно, — соглашается Линкольн, абсолютно точно уверенный, что после такого он не уснет больше никогда. — И ты тоже. Линкольн не может заставить себя оторваться и посмотреть на Мэй. Будто отведет взгляд — и все, снова ночь. Но ему хочется думать, что она улыбается.

***

Отсутствие сна по ночам, что становится частой практикой, сказывается в то время, когда все отдыхают после миссий. Линкольн и не думал никогда, что суматоха, в которой все толкаются и куда-то спешат, дерутся за пульт от телевизора и выясняют отношения, но не так, чтобы с настоящей злостью и кровавыми вспышками перед глазами, по-доброму, может быть такой уютной. В один момент он посвящает Уорда и Бобби в тонкости терегинезиса, а в другой — куняет за барной стойкой, вслушиваясь не столько в их болтовню, сколько в интонации, мягкие и спокойные, расслабленные. Наконец-то он в безопасности. Линкольн засыпает на диване и в кресле комнаты отдыха бесчисленное количество раз в таких неестественных позах, будто бы он просто споткнулся, проходя мимо, упал на диванные подушки и уснул. Колсону это не нравится. Колсон велит ему отсыпаться по ночам и запрещает Мэй забирать его на свою рассветную пилотную практику, но каждый раз, когда застает Линкольна спящим в самых неожиданных местах, находит плед, чтобы набросить ему на плечи, и лохматит ему волосы. Фитц даже шутит, мол, что, ночи слишком бурные, что времени выспаться не хватает, а потом прикусывает язык. На Линкольна смотрят с сочувствием и пониманием. Всегда приятно знать, что существует кто-то с мозгами более раздолбанными, чем у тебя. Хантер хвастается тем, что он не двигался минут сорок за вечерним просмотром фильма, потому что Линкольн уснул у него на плече. Симмонс снабжает его снотворным, оперативники, даже вопреки тому, что Линкольн с его способностями сильнее каждого из них раз в десять, прикрывают его на заданиях — заботиться о нем всем нравится. Линкольн слишком отзывчивый, и сам по себе — чистый и ароматный, что свежескошенная майская трава. Но больше всего Линкольну нравится лаборатория Фитца и Симмонс. Она по правде тесная, как для трех человек, перманентно вертящихся в ней, и пахнет препаратами, от которых кружится голова. Лео с Джеммой солнечные, и само слово «лаборатория» теряет свой смысл, когда они в помещении, потому что они живые и энергичные, вечно улыбаются и болтают, что действует лучше любой анестезии. Линкольн, помимо того, что и сам медик, бывает здесь слишком часто. Это заставляет Симмонс, обрабатывающую неглубокие порезы на его лице после той миссии в Орлеане с девчонкой-нелюдем, владеющей телекинезом, которая едва не прирезала его осколками стекла, неодобрительно поджимать губы. То, как ругали его Колсон и Уорд за то, что он полез на рожон, надо было слышать. Фитц, который каждый раз, стоит Линкольну оказаться в их лаборатории, задает ему тысячу и один вопрос, касающиеся нелюдей, даже отвлекается от своей интерактивной голографической доски и роется в аптечке. Линкольну достается три пластыря — один салатовый и два нежно-розовых — с нарисованными будто детской рукой клубничками. Один приходится на скулу, другие — над бровью и на переносице. Симмонс отстраняется, довольная результатом, Фитц задумчиво чешет подбородок. Это даже нелепо. Но Линкольну нравится. Это заставляет его почувствовать себя моложе, чем он есть на самом деле. А когда наступает черед Линкольна управляться в медблоке, когда это уже он обрабатывает порезы и неглубокие ссадины Колсону и Мэй, делает перевязку Уорду или осматривает колено Бобби, лаборатория расцветает зеленым бархатом так, будто кто-то распахнул в ней окно, открывающее вид на лесную поляну, с теми же запахами полевых трав, хвои и древесной коры. Вот только они — на борту самолета. Зашивать, обрабатывать, перевязывать, лечить, в конце концов, Линкольну нравится. Медицина — это его спасательный круг, глоток свежего воздуха, вытягивающий его из вязкого болота вины и сожаления. Когда он лечит, его руки несут свет, по-весеннему исцеляющий. И он хочет им делиться. Первым ему достается Хантер с достаточно глубоким порезом руки, нож чудом не зацепил вены. Не то, чтобы Линкольн раньше самостоятельно латал кого-то за время своего пребывания на борту — набирался опыта и помогал Симмонс, сегодня же его выдернули из тренировки с Мэй и указали на Хантера с разорванным и багровым от крови рукавом. Симмонс возится с Дейзи — на миссии она перенапряглась и ее способности снова крошат ей кости. Перед Хантером, который не кривится даже тогда, когда Линкольн зашивает ему рану, он извиняется раз двадцать. Со стороны, наверное, это выглядит нелепо — на лбу у Линкольна выступает испарина, когда он бинтует чужое предплечье, закусив губу; даже забывает порой вдохнуть. Закончив, отстраняется с усталой улыбкой и смотрит на перебинтованную руку Хантера с гордостью Да Винчи, глядящего на дописанную Мона Лизу. Хантер лохматит ему волосы здоровой рукой. — Теперь буду всем тебя рекомендовать. Отобьешь всех пациентов у Симмонс, вот увидишь. Линкольн смеется в ответ.

***

Колсон говорит, что Линкольн какой-то весенний. Все подхватывают это вслед, потому что обратной стороны не видят, им Линкольн кажется цветочным и яблочным, хоть и на деле нутро у него выедено тревогой и болью как у самого трухлявого пня. И ему хочется быть таким, каким его видят; начать вторую жизнь, полную дорогих людей и появившегося стимула идти вперед и сражаться дальше. Хочется глядеть на свои руки не в отвращении, а с надеждой, быть уверенным в том, что они могут не только нести смерть, но и создавать жизнь. Бремя прошлого крестом будет лежать у него на плечах, но что стоит Линкольну подыграть и самому поверить в то, каким светлым и солнечным видят его окружающие? Может, он действительно слишком весенний для осенних заморозков и зимней слякоти. Но для того, чтобы дать своей весне раскрыться и прошить его вены золотой нитью, ему пришлось пройти через самую суровую вьюгу.