homeward bound

Колсон улыбается слишком много. Он кажется агентом, способным застрелить человека с улыбкой на лице, и плевать, что пистолет заряжен транквилизатором, а жертва этого, скорее всего, заслужила – Робби неуютно прячет руки в карманы куртки и впивается ногтями в ладони. Боль помогает отвлечься и возвести воображаемый барьер из бордового кирпича между ним и Колсоном, болтающим слишком дружелюбно, улыбающимся слишком тепло и открыто, пока он показывает Робби каюту, которая заменит ему дом на следующие несколько месяцев. Если жизнь чему и научила его, то тому, что меньше всего нужно доверять тем людям, которые больше всех улыбаются. Это все – фальшь, шитая белыми нитками. Слишком очевидно, хоть Робби и привык не доверять своему чутью, слившемуся в одно целое с Призрачным Гонщиком, который стирает его личность в пепел, хрустящий на зубах. Ему так удобнее. Чтобы Робби забыл, кто он такой, и однажды позволил Гонщику утащить себя в Ад, дернув за раскаленные добела цепи. Колсон улыбается одними лишь губами, спокойный чересчур, пока доказывает директору Мейсу, что Робби компетентен и никакой угрозы ни команде, ни оборудованию не несет. Вранье, собранная по кирпичикам ложь для красивой обложки. Непонятно только, зачем Колсон так надрывается чтобы забрать его в свой отряд, почему не оставил его в лаборатории штаба под присмотром других ученых ЩИТа, а не этих оторв Фитца и Симмонс, которые громче всех настаивали взять бомбу на борт. Робби видел хваленую команду лишь краем глаза, чего ему с лихвой хватило, настолько нелепую и разномастную, как плед, сшитый из десятка лоскутков разных тканей. Дейзи вызвалась представить его каждому, в чем не было никакого смысла – Призрачного Гонщика и так знали все. Робби Рейеса – никто, да и кому какое до него дело, когда перед тобой стоит Дьявол в человеческой шкуре. Горечь мажет стенки оставшихся от сердца лохмотьев. Пора бы уже привыкнуть. Директор смотрит на него с открытым недоверием и неприязнью; взгляд Робби ничем ему не уступает. Они оба знают, что с другим парнем никто бы спорить не стал, прояви тот желание остаться в Колсоновом самолете, даже если бы это претило всем существующим протоколам. Ему бы обеспечили лучшую каюту класса люкс, а кормили бы исключительно красной икрой и виски двадцати лет выдержки. Только Гонщику это не нужно. Как и Робби. Он устало прислоняется к стенке, давая щебечущему Колсону и Мейсу пройти и продолжить свою экскурсию по самолету, позабыв про Робби. Жарко. Очень жарко. Это Гонщик балуется с огнем где-то внутри, успевший заскучать за их недолгие каникулы в ЩИТе. Робби чувствует его прикосновения, когда тот, пересчитав ему ребра, спешит к уху. Срываясь на шипение, шепчет, что неплохо было бы разнести здесь все в щепки, а Колсону, непредсказуемому Колсону, который поднимает в нем волну липкого, заплесневелого страха, показать, что такое пекло. Раньше у Робби сразу же дергались руки пойти у него на поводу. Раньше, но не сейчас. Он заставляет себя стерпеть неприятную щекотку внутри, будто в легких действительно что-то шевелится. Что-то, что наполняет их едким, удушливым дымом. Робби перехватывает взгляд замершей в стороне, у винтовой лестницы, ученой, схватившей под руку парня, глядящего на него чуть ли не с обожанием. Этим двоим вообще наплевать на то, что у него серьезные проблемы с самоконтролем и он в состоянии разнести весь самолет в считанные секунды. Безумные ученые, которые не перед чем не остановятся на пути заполучить новую лабораторную крысу. Робби раздраженно отворачивается к стене, когда Симмонс поднимает руку в приветственном жесте. Кости лижут огненные языки и нужно прикладывать усилия чтобы не скривиться. То, что физический ущерб его телу не страшен, не отменяет того, что боль после каждой полученной пули, пореза или удара он тоже ощущает. Но боли более сильной, чем засевший внутри Гонщик, превращающий его органы в ржавый кисель, никто и ничто ему все равно причинить не может. Колсон с директором под руку как раз утверждает, что прорыв, которого достигнут Симмонс и Фитц, изучив физиологию Робби и Призрачного Гонщика, поднимет ЩИТ на новый уровень. Робби в науке ничего не смыслит, кроме тех отрывочных фактов, въевшихся в подкорку мозга после дяди Илая. Зная то, как закончил Илай, Робби предпочел бы вообще никогда не связываться с наукой чтобы не пойти по семейным стопам. Дядину кровь с его рук уже вряд ли что-нибудь смоет – с Робби это напоминание останется до конца жизни. Если его жизнь вообще когда-нибудь закончится. Он бы и не согласился на предложение Колсона, как и не поддался бы на уговоры Дейзи, которая загорелась идеей доконать его и брата окончательно, если бы... Если бы Гейб не смотрел на него так. Так, как смотрят на Робби все остальные. Брат все прятался за улыбками, отшучивался, но Робби ведь видел. Он сам и доломал все, раздробил осколки доверия в стеклянную пыль, когда ввалился в дом в ту ночь, все еще дымящийся после путешествия по темному измерению. Уткнулся перепуганному Гейбу в колени и признался, что он убил дядю Илая. Гейб тогда полночи проплакал. Они оба. Даже самым ничтожным шансом исправить все, а главное – себя, Робби пренебрегать не стал. Схватил собранную в спешке сумку с вещами, поцеловал брата, улыбающегося влажно, но с надеждой, в макушку и оставил его на крыльце их дома, залитого апельсиновым солнцем Лос-Анджелеса. Гонщик тогда молчал и даже позволил ему попрощаться с братом, не донимая его перманентными судорогами. Дейзи взяла на себя ответственность проводника и даже прочла Робби лекцию о том, как стоит вести себя с остальными агентами. Так, Робби узнал, что Фитца лучше игнорировать, потому что тогда он точно не отвяжется, а еще Уорд внесет его в список своих врагов; Хантер ненавидит бейсбол, поэтому при нем его лучше не упоминать, и еще кучу ненужной информации, которую Дейзи непонятно зачем на него вывалила. Робби здесь ненадолго, а из камеры, в которой ЩИТ запирает монстров, он будет путешествовать только в лабораторию и обратно. Он должен был догадаться, что что-то здесь не так еще по тому, что Колсон отвел его не в камеру, а в обычную каюту, такую же, как и у его новых “сокомандников”. Не все агенты – как Колсон, который смотрит на него со смесью восхищения и чистого ужаса. Директор Мейс и на Колсона глядит как на чокнутого фанатика, собравшего в одном самолете двух нелюдей, гиперактивных ученых, целую кучу оперативников и неуравновешенного пироманта-сатаниста – команда мечты. Директора, сверлящего его тяжелым взглядом, Робби не винит. Только кивает на слова агента Колсона, бормочет, что предан ЩИТу и знает, что в случае неповиновения приказу стрелять будут на поражение. Смешно даже. Ему пулевое – что для остальных легкая царапина. Ни одна пуля его не возьмет благодаря твари, паразитом засевшей внутри, – Робби проверял, и не раз. Катая по губам безрадостную ухмылку, он пытается вычислить, кто же из команды первым нашпигует его задницу пулями. Азиатка, правая рука Колсона, которая взгляда с него не спускает с тех пор, как он поднялся на борт самолета, готова, кажется, прямо сейчас. Директора Колсон выпроваживает даже с облегчением, чем не может похвастаться Робби с мантрой, которую он повторяет про себя – сейчас начнется. Все трещит и расходится по швам клочьями грязной шелковой нити. Про ЩИТ ходят не лучшие слухи, поэтому, скорее всего, собственная каюта – всего лишь условность, созданная для красивой картинки, для протокола, в конце концов. Единственное, что греет и еще не единожды спасет Робби на пути его “лечения” – он делает это ради брата. Как и сделку с Дьяволом заключил – тоже ради Гейба. Даже месяца, которые он проведет в лаборатории, напичканный препаратами и под скальпелем, будут не такими ужасными, если терпеть их с мечтой о возвращении домой. Здоровым и наконец-то свободным. — Я определенно не создан для того, чтобы два часа лить воду о том, что Призрачный Гонщик абсолютно безопасен для окружающего мира, — вернувшийся Колсон колдует над панелью, закрывающей грузовой отсек самолета. Он оборачивается через плечо к Робби, не знающему, куда себя деть. — Ты прости за это. Формальности, сам понимаешь. Робби рассеянно кивает, даже не глядя, и неуютно перекатывается с пяток на носки, всеми силами игнорируя шушукающихся в стороне ученых, не напуганных, нет, скорее, стесняющихся подойти ближе, что вызывает вопрос, ученые ли это вообще или дети, только что окончившие колледж и чудом угодившие в отряд Колсона. Колсон подходит ближе и заглядывает в каюту, задевая Робби плечом. — Не пятизвездочный отель, конечно, но мы в полевых условиях. Робби хочет сказать, что он видал места и похуже. Места, погрязшие в сырости и вони гниющих тел, оплетенные сетью паутины. Он видел обратную сторону медали Лос-Анджелеса. Но прикусывает язык, потому что смысла в этом никакого нет. Все собравшиеся на самолете повидали дерьмо, а Колсон – едва ли не больше всех. После всего, что им всем выпало, Зефир-1 кажется обителью олимпийских богов. Робби только не понимает, какого черта Колсон приглашающим кивком зовет его в каюту, все еще улыбаясь. Теперь еще и глазами. Каюта залита оранжевым светом настенной лампы. Из-за этого создается впечатление, что вся она состоит из влажной персиковой каши, бархатной на ощупь. Она приятная. Вовсе не таким должно быть место, в котором следующие месяцы над тобой будут проводить эксперименты. Колсон тоже весь рыжий, как и Робби, которому свет огнем перекидывается на перчатки и рукава куртки. Он поднимает взгляд на Колсона, недоумевающий, сбитый с толку, немо спрашивая, почему за ним не приходят оперативники, сопровождающие их процессию любопытно-настороженными взглядами, целью которых было следить за тем, не вспыхнет ли у Робби башка, и отведут его в лабораторию. На случай, если ему захочется посопротивляться. Он хочет спросить вслух, но Колсон будто бы и не замечает вопроса, написанного на чужом лице, вместо этого – приглушает свет лампы, отчего блики из огненного перетекают в по-горькому кофейный. Может, до того, как они взлетят, ЩИТ ведет прослушку?.. — Дейзи уговорила Симмонс потерпеть хотя бы первые дни, поэтому не волнуйся, трогать она тебя не будет, — даже мягко говорит Колсон, видимо, растопленный атмосферой. Он кивает на койку и Робби так же послушно, будто тело теперь действует только согласно наставлениям Колсона, садится. — Но за Фитца не ручаюсь, поэтому не паникуй, если он будет ночевать под дверью твоей каюты, — понижает голос до заговорщицкого шепота. — Он тебя уже обожает. Ученые, услышав свои имена, возятся где-то в коридоре, даже смеются. Робби их лиц не видит. Зато смотрит на Колсона так, будто он только что предложил ему голым станцевать макарену в кабине пилота. — Только не буянь особо. Мы подготовились. Пожарные сигнализации у нас работают отменно, — Колсон даже угрожает пальцем в шутливо строгом жесте. Робби вскакивает на ноги, заставляя его отшатнуться и упереться в дверь каюты спиной. — Я готов и сейчас, — поспешно заявляет Робби, непонятно отчего вдруг разволновавшись. Он хмурится, стараясь придать себе уверенности. — Можем начать хоть сегодня. Колсон бормочет “вот оно что” так устало, будто тяжесть всего мира вдруг свалилась ему на плечи. Улыбка бледнеет. Он давит Робби на плечо, заставляя его вернуться к себе на койку, и садится рядом. Приглушенный свет отбрасывает тень ему на лицо. — Во-первых, я не позволю Фитцу и Симмонс работать так поздно, — говорит он со всем терпением, на которое способен. Робби опускает взгляд вниз и утыкается им в носки собственных кед, внезапно чувствуя себя мальчишкой, которого дядя Илай отчитывает за прогулы уроков. — Во-вторых, пока ты не отдохнешь и хоть немного не освоишься, я не допущу никаких опытов. И спешит, чтобы прервать уже готового возразить ему Робби. — Я поэтому и забрал тебя на Зефир. Мейс видел, на что ты способен. Остался бы ты в ЩИТе – тебя спрятали бы в камеру. Мои методы немного отличаются. Робби роняет челюсть и взглядом шарит по полу в ее поисках. Отчасти досадливо сжимает кулаки, спрятанные в карманы куртки. Он устал, но сон давно перестал приносить чувство бодрости – отдохнуть с тлеющим мертвечиной Гонщиком под боком невозможно – но если бы принцип “чем быстрее мы начнем, тем быстрее и закончим” здесь работал, Робби бы долго не раздумывал. Колсон слабо треплет его за плечо когда поднимается, и Робби удивляется уже в надцатый раз за эти несколько дней. — Осваивайся. И постарайся поспать. Не знаю, нужен ли тебе вообще сон, но попробовать стоит. Робби выдавливает тихое “спасибо”, слишком надломленное, чтобы звучать не шепотом. Колсон удовлетворенно кивает, улыбается все той же улыбкой, искрящейся теплом, но не таким, как у Робби. Солнечным и чистым. Когда Колсон уходит он еще с полминуты сидит неподвижно. Рукой скользит в карман, за ключами от машины, прохлада и тяжесть которых помогают ему взять контроль над собой. И не находит – пришлось оставить их в Лос-Анджелесе. Хэлл Чарджер подстрекает в нем Гонщика пылать с удвоенной силой, и моментами Робби непонятно, действительно ли он скучает по машине или это Гонщик без нее угасает. Он, подаваясь глупому порыву, тянется к лампе и делает свет ярче, чтобы комната снова взорвалась оранжевым. Такой цвет ему по душе. Цвет огня. Гонщику тоже нравится, он мурлычет, свернувшись клубочком в районе диафрагмы. Дышать становится легче.

***

Знакомиться с сокомандниками Робби не торопится. Страх, перетекающий в ненависть – единственный его верный спутник, который никогда не оставит его на их с Гонщиком пути, ведущем в жаровню Ада. Не хватало ему только людей, вздрагивающих каждый раз, стоит ему появиться в одном с ними помещении – все видели Призрачного Гонщика в действии. Вряд ли кто-нибудь вообще решит остаться в одной комнате с Робби по собственной воле. Поэтому он старается не мельтешить у остальных перед глазами, ограничивается своей каютой и лабораторией, тенью прячется по самым темным углам в надежде, что его не заметят. Делает все, чтобы его невзлюбили, а он невзлюбил остальных в ответ. Гонщику все нравится. Он не любит делить Робби с кем-либо еще, и кончики пальцев начинают обугливаться, стоит ему задержаться в лаборатории Фитца и Симмонс или в кабинете Колсона. Ревнует. Запереться в своей комнате скорее вынужденная мера, чтобы не сжечь к чертям половину самолета, в том числе и Колсона, который знакомит Робби со своим вишневым Корветом шестьдесят второго. Гонщик Колсона ненавидит до багровой пелены перед глазами. В какой-то степени он даже прав. Робби сюда пришел не в дочки-матери играть с Колсоном и его бесконечным запасом нерастраченных родительских инстинктов. Тот наведывается в лабораторию как минимум два раза в день, чтобы проследить за тем, как проходит “терапия”, и Робби исподтишка наблюдает за реакцией ученых: одного его удивляет поведение человека, по рассказам Дейзи успевшего умереть, побыть директором ЩИТа, совершить путешествие на другую планету и побывать в виртуальной реальности? И, видимо, да, только его. Ни Лео, ни Джемма ни возражают, что Колсон ошивается рядом, лезет в микроскоп Симмонс и под руку Фитцу. Поэтому спустя неделю своего отпуска в ЩИТе Робби почти убеждает себя в том, что, помимо Дейзи, Колсон является отцом еще двум чересчур энергичным ученым. Ученые всегда представлялись Робби строгими, немногословными людьми, укутанными в белые халаты, которые пропитаны запахом медицинских препаратов вплоть до последней клеточки. И все это никаким образом не вяжется с Фитцем и Симмонс, неустанно скачущими по лаборатории. Фитц виснет у Робби на плече в то время, как Симмонс отвлекается на заполнение медицинской документации. Он жестикулирует так активно, пока пытается объяснить, настолько способность Робби регенерировать и быть устойчивым к огню невероятна, что пару раз едва не смахивает со стола стойку с пробирками. Робби вскоре перестает слушать его, потому что не понимает и половины из его болтовни, и все сливается в сплошной фон, состоящий из влажных пятен, отливающих медью, и мигающей синей лампочкой компьютера. Фитц видимо не может отделаться от горящего черепа, худшей картиной мира стоящей у него перед глазами, и Робби сдается – утыкается взбудораженному Лео лбом в ладонь, чтобы тот, хмыкнув, сказал: “Ну, не такой уж ты и горячий”. Потом, осекшись, исправил себя: “В плане температуры тела, а не...”, и, сконфузившись окончательно, добавил, обернувшись в поисках подруги: “Боже, Джемма, спаси меня”. Джемма наверное заразилась от Колсона, но улыбается она тоже чересчур много и широко. Ученые ЩИТа высшего уровня, профессионалы своего дела, так улыбаться не должны. Она умеет забалтывать, терпеливо объясняет Робби что-то как ребенку, приправляя это все научными терминами, которые ему недоступны. Но ее улыбка заражает, и у Робби самого уголки губ приподнимаются, когда Симмонс, взяв анализ крови, тихо извиняется за причиненный дискомфорт. Фитц зажмуривается при этом даже нелепо – подумать только, лучший ученый ЩИТа боится вида крови. Сколько бы Робби не старался придать себе строгости, сколько бы не закатывал глаза в ответ на их шушуканье – восторга Фитца и Симмонс работать с ним отнять не могло ничто. Будто они разглядели в Робби что-то хорошее, за что и зацепились. Он раздражается от попыток Лео и Джеммы разговорить его. Робби привык справляться с косыми взглядами, полными затаенного страха и отвращения, словам, состоящим из желчи, поэтому как вести себя с людьми, которые знакомы с его альтер-эго, но не испытывают ужас, даже просто глядя на него, он не знает. Чтобы избежать в будущем казусных ситуаций, в которые все вскоре может скатиться благодаря его неумению контролировать себя, Робби концентрируется на мысли, которая в момент делает все донельзя простым: Фитц и Симмонс – дети. Поэтому после каждого раза, когда Лео просит его сделать “ту штуку” глазами, Робби не злится и не раздражается, объясняет, что они горят только тогда, когда он в ярости, а выходить из себя на самолете, полном людей, не здраво. Гонщик после мыслей о пылающем самолете довольно сопит, наполняя легочные вены раскаленной магмой. Ему только дай возможность вырваться на свободу. Робби поэтому и редко когда снимает перчатки или куртку. Гонщик всегда начинает с рук, стоит ему заскучать в грудной клетке, из которой Робби не выпускал его уже приличное количество времени. Кусает пальцы колючими огненными искорками, шепчет: чего же ты, Робби, мы ведь с тобой подружились. Робби приходится прятаться за огнеупорной кожей куртки, не поддаваясь на уговоры Симмонс, умоляющей его стянуть хотя бы перчатки: вряд ли кому-нибудь приятно будет смотреть на то, как его руки прогорают до кости, а артерии лопаются клубами дыма и сажи. Робби нравится наблюдать. Даже лаборатория, которая обязана нести в себе только боль и страх вперемешку с выворачивающей внутренности вонью медпрепаратов, кажется уютной, потому что она никогда не бывает пустой: Фитц возится с микроскопом, всегда готовый поделиться рандомным фактом, который никак не повлияет на жизни его услышавших, Симмонс и Линкольн латают оперативников после вылазки и даже раны бинтуют со смехом на губах, так, будто это не они только что вышли победителями из очередной схватки с самой смертью, каждая из которых обещает быть последней. Обретя бессмертие, Робби увидел, насколько человеческая жизнь все-таки хрупкая. А они – все равно веселятся, беззаботные и счастливые, что им удалось прожить еще один день. В положении Робби были плюсы, но хотелось снова ощутить себя таким же – обычным. Живущим одним днем, зная, что завтра может и не быть. Хотелось бы хоть ненадолго втесаться в их разномастную толпу, принимающей тебя за равного, которая отдыхает скопом в общей комнате в то время, как самолет пересекает Атлантику на автопилоте, возвращаясь обратно в Штаты после двухнедельной миссии в Белграде. Вот так просто – отдыхает, словно она не состоит из машин для убийств, сражающихся на хорошей стороне. Они растекаются по диванам, барной стойке, даже по полу, на пару с тренировочной грушей – и отдыхают. Секретные агенты, которые спасают мир, оставаясь в тени. Гейб бы гордился Робби, будь тот частью чего-то подобного – он всегда хотел иметь брата-супергероя. Оставаться в стороне, за пуленепробиваемым стеклом, отделяющим его от жизней сокомандников, не так уж и плохо – вид бледных Фитца и Симмонс, ожидающих оперативников с миссии, вызывает тревогу и приступы тошноты даже у Робби. Потому что в такие моменты, когда у всех валятся вещи из рук и на работе сконцентрироваться невозможно в ожидании новостей от Колсона, атмосфера рассыпается вдребезги. После такого кажется, что выстоять в одиночку гораздо легче. Фитц и Дейзи несколько раз пытаются затащить его в свои вечерние посиделки, но Робби всегда находит причину для отказа. То ли сам не хочет, то ли Гонщик обещает выжечь ему легкие, если он согласится. Робби и так задыхается от дыма, не сладковатого, остающегося после листьев, которые жгут по осени, а едкого и густого, отдающим жженым пластиком. По крайней мере, у него есть его каюта, залитая персиковым до самого потолка, а еще – задыхающийся в трубку телефона Гейб, рассказывающий о том, что Джанет попросила его поднатаскать ее в физике. Робби в трубку тоже смеется, чувствуя, как натужно скрипят при этом заржавевшие и уже забывшие, как правильно это делается, лицевые мышцы. Брат расспрашивает его про ЩИТ и агентов, про Дейзи, и даже просит передать Гонщику, что он полный мудила, отчего Робби ощущает прилив окрыляющего облегчения – Гейб его не ненавидит. Он бы не смог расслабиться здесь, зная, что где-то там, за тысячу миль отсюда, брат ждет его в одиночестве с такой надеждой, что Робби попросту не имеет права его подвести. Единственная, кто успевает более-менее расположить его к себе – Бобби. Только она одна из всех собравшихся на самолете смотрит на него без опасения или наоборот фанатичного обожания, как Фитц или Колсон. Хантер его опасается и сопровождает нечитаемым взглядом каждый раз, когда замечает их двоих в коридоре. Бобби его не боится, но и любви особой не испытывает, подбивает спуститься на нижний уровень, туда, где агенты обычно тренируются, и показать, на что он способен без своих сверхспособностей. Робби хмыкает, но предложение принимает. Она сделала свой выбор. Насмотрелась наверное на ужасов всяких с достатком, раз компания такого урода, как Робби, не вызывает у нее желания сбежать подальше или вытолкнуть его за борт самолета. Одно (и, наверное, единственное) преимущество, которым наделил его Призрачный Гонщик – Робби видит людей насквозь, их сердца и души. Поэтому и пощадил в ту ночь Дейзи, перевернувшую его жизнь с ног на голову. Она была погрязшей в трясине вины и сожаления по уши. Но светлой. Как и любой другой в этой команде, а Робби смотрит, смотрит, смотрит, не в силах оторваться, подначиваемый Гонщиком, изголодавшимся по возмездию виноватым. Но наталкивается лишь на свет с угольными, будто молью выеденными пятнами на душе. Гонщику придется затянуть ремень потуже. Чернее души чем у Робби, которую он каждый день видит в своем отражении в зеркале, все равно ни у кого нет. Он сталкивается с Бобби на кухне, которая и не кухня вовсе, потому что по назначению ее никто никогда не использует – на полноценную готовку нет ни сил, ни времени. Фитц и Симмонс когда-то пытались сварить карамель, но с треском провалились. Поэтому здесь редко кто бывает, разве что парочки, стремящиеся спрятаться от других. В полумраке, лишь изредка прерываемом тенями соседней комнаты, мерцают только электронные часы, время на которых перестали регулировать уже давно – слишком часто они меняют часовые пояса. Даже сейчас там семь утра, хоть на самом деле едва перевалило за девять вечера. Все снова собрались в комнате отдыха, уставшие и сонные, чтобы просто общаться с фильмом на фоне, по-настоящему который смотрят только Фитц и Колсон. Остальные предпочитают спать или обниматься, иногда – и то, и другое. Бобби, которой выпал черед идти за закончившимся пивом, улыбается уголками губ и бросает ему бутылку, выуженную из холодильника, которую он рефлекторно ловит. Робби кивает с благодарностью, не столько за пиво, сколько за то, что она не пытается втянуть его в балаган, творящийся в соседней комнате, и уважает чужие предпочтения. С каждым разом отнекиваться все сложнее. Поводы заканчиваются, и ему самому по правде говоря одиноко до чертиков, как бы он не старался спрятаться за безразличной маской. В этот раз причина все-таки есть – Робби устал, вымотался так, как давно не было. Сладостная, приятная боль наполняет мышцы, в голове – облачный дым оранжево-морковного цвета, мягкий и невесомый. Мало того, что Фитц и Симмонс ежедневно проводят осмотры и заставляют его принимать препараты, название которым Робби не запомнит даже под угрозой смертной казни, состоящие из минимальной дозы успокоительного, так еще и агент Мэй всерьез берется за него в спарринге без использования суперсил. Ни ушибы, ни вывихи, ни ссадины его телу не грозят, затягиваются буквально на глазах прямо во время полуторачасовой тренировки, которую Мэй проводит Дейзи, Робби и тому парню-электрокинетику, который помогает Симмонс в медблоке – их трио сверхлюдей. Вот только агент Мэй их, кажется, вообще не боится. Стоит ей перегнуть палку, а глазам Робби – вспыхнуть огнем, она сразу же хватается за огнетушитель, и злиться он физически не может, потому что Дейзи и Линкольн хохочут на заднем плане, от чего и его губы трогает улыбка – что Призрачному Гонщику до огнетушителя. Мэй улыбается уголком губ. Даже не имея сверхспособностей, она может надрать задницу всем троим. Хочется упасть лицом в подушку и забыться сном, впервые за долгое время не прерываемым кошмарами. Симмонс, которой Робби сообщил этим утром, что стал спать лучше, выглядела искреннее счастливой и не могла перестать хвалить его так, будто это исключительно заслуга Робби. Гонщик забившийся куда поглубже, все еще не догадывается о том, что происходит. Даже не рисует огненным жезлом самые чудовищные картины, на которое способно воображение, донимающее его еженощными кошмарами. Робби не признается Джемме только в том, что каждый его сон не порождение больной, искаженной фантазии. Это воспоминание. Фитц и Симмонс, эти юные экзорцисты, игрой в русскую рулетку с Дьяволом хотят напомнить Гонщику, что он в теле не хозяин. Хватит с Робби идти у него на поводу и проливать кровь тогда, когда ему захочется. Гонщик жаждет убийств и долго бы Робби все равно не смог бы сдерживать его. Сквозь ребра просачивается отдающая металлом лава, обогнувшая разъеденные уже в мясо легкие. Колсон похоже обезумел вкрай, пообещав, что будет посылать его на миссии ЩИТа вместе с оперативниками, чтобы тот сгонял злость на тех, кто этого заслужил, а пока пусть отвлечется на общение с сокомандниками или примет участие в заданиях дистанционно. Обычно это означает держать ноутбук Дейзи, которая молотит по клавиатуре как реактивная ракета, или подавать ей рацию – когда она работает, то вообще забивает на окружающий ее мир, помимо того, который состоит из бинарного кода и заточен в монитор. Но у Колсона есть рычаги управления каждым участником его команды – он даже позволяет Робби покопаться в Лоле вместе с ним и, если опустить то, каким разбито ошарашенным выглядел Фитц, со слов Джеммы умоляющий Колсона подпустить его к Корвету не один месяц, он в машину влюбился с первого взгляда. Все-таки, он по своим гайкам и запаху бензина успел соскучиться. Робби собирается уже скользнуть в тень, растворится в ней и добраться до своей каюты, к которой Гонщика тянет невидимым магнитом, обогнув отдыхающих агентов, но едва не врезается в электрокинетика, затесавшегося в ряды ЩИТа. Тот от неожиданности вскидывает руки в защитном жесте. Взрывается нервным смешком, электрической дрожью пробежавшей по его предплечьям, и сразу же прячет ладони себе под мышки, в попытках то ли согреться, то ли спрятаться от Робби. Оба замирают в неловкой паузе, когда нужно сказать хоть что-нибудь, а не получается, потому что они едва друг друга знают, а переброситься парой слов им удалось лишь один раз, и то, когда Робби завалил его в спарринге вчера утром. — Ты что, от нас прячешься? — Линкольн прикусывает губу чтобы не дать смеху сорваться с кончика языка. Он опирается спиной о дверной косяк. Фитц на заднем плане разбавляет затянувшийся сюжет интересными фактами о фильме, перекрикивая главных героев. — Мы же не кусаемся, — Линкольн смотрит ему куда-то в плечо, Робби в темени, царящей на кухне, не понимает боится он его или смущается, так же, как и Фитц с Симмонс на первых порах. Линкольн, видимо, вспоминает о Мэй, поэтому спешит себя исправить. — Ну, может быть немного. Робби коротко выдыхает, мысленно считает до десяти по методике, предложенной Симмонс не потому, что начинает выходить из себя, а так, на всякий случай. Меньше всего хочется ненароком причинить боль сокомандникам, которые не просто не хотят его отталкивать, а наоборот. Особенно – таким солнечным, как ученые и Линкольн. Через плечо Линкольна он замечает, что Хантер включает свет, погашенный на время просмотра фильма – Джемма уронила свой мобильный и Дейзи переворачивает диванные подушки в его поисках. При зажженных лампах у Робби появляется возможность рассмотреть Линкольна получше. Нет, все-таки больше смущенный, чем напуганный тем, что ему удалось столкнуться с самим Призрачным Гонщиком. Робби решает потянуть паузу и посмотреть, к чему это приведет. Линкольн поднимает на него взгляд, налюбовавшись его плечом с достатком. Смотрит без страха и восторга, отвращения или обожания, и сколько Робби не всматривается, чего-то конкретного выцепить не может – смесь сладкого и грустного, понимающего и пронизывающего его насквозь. Он заставляет себя сделать шаг назад, будто бы обжегшись, заглянув слишком глубоко. Робби вдруг кажется, что этот Линкольн знает о нем даже больше, чем Колсон, вдоль и поперек изучивший его личное дело, занесенное в базу ЩИТа. — Слушай, я понимаю, что ты чувствуешь, — атмосфера уюта разлетается в щепки, и Робби чувствует, как Гонщик ворочается у него в жилах разбуженным зверем – тревога только подначивает его рвать и метать, а Линкольн, как ни в чем не бывало, продолжает. — Мне самому иногда кажется, что я здесь лишний. Ничего ты, черт возьми, не понимаешь, хочет сказать Робби, царапающий шарящую в поисках ключей от машины ладонь в кармане. Гонщик снова лижет ему пальцы пламенными языками, бросая его в жар. Он никому на этом самолете, даже Фитцу и Симмонс, не рассказывал о том, что предпочитает свою каюту шумной компании не потому что он угрюмый флегматик, не желающий обременять себя лишними социальными связями. Может, Робби бы и хотел. Только Гонщик не хочет делить его с кем-то еще. Линкольн, наверное, думает, что Робби немой, но добавляет, неопределенно: — Возможно, такое впечатление складывается из-за наших парочек. Гонщик противно скрипит не смазанными ржавыми петлями. Линкольн ему не нравится. Слишком чистым он себя считает, хоть кровь успела коснуться и его рук. — Да, Дейзи и Симмонс порой бывают невыносимыми, — соглашается Робби, перебарывая Гонщика, расцарапывающему ему брюшную полость в кровавое месиво. С ужасом вспоминает тот единственный раз, когда он вернулся в лабораторию и застал их целующимися на одной из свободных от пробирок и безымянных приборов столешнице. Неловко тогда, кажется, было только ему. Линкольн напротив удивленно поднимает брови так, будто Робби только что сморозил самую большую глупость на свете. — Дейзи и Джемма – ангелы, — хмурясь, возражает он и, обернувшись к комнате отдыха, кивает на диван. — Я про Фитца и Уорда. Серьезно, у меня все еще один глаз дергается, когда я вспоминаю о том случае, когда перепутал свою каюту с каютой Фитца. Я был уверен, что Уорд застрелит меня в тот же момент. Он смеется в лицо ошарашенному Робби, который, на мгновение даже позабыв про ворочающегося внутри Гонщика, заглядывает в общую комнату. Свет снова потушили и ему приходится напрягать зрение, чтобы отличить их силуэты от остальных агентов. — Фитц и Уорд? — выходит громче, чем он рассчитывал. Кажется, глаз сейчас начнет дергаться и у него. Нет, серьезно эта глыба под два метра ростом и накачанный энергетиками, не затыкающийся Фитц? Это многое объясняет. Как минимум то, почему Уорд вечно ошивается в лаборатории, сверля Робби взглядом “только-коснись-моих-ученых-спичка-неуравновешенная”, заставляя Гонщика внутри бушевать и немедленно хотеть свернуть ему шею. — Нет, правда, Фитц и Уорд? — Робби, на нас уже все смотрят, — Линкольн неловко потирает шею, уже жалея, что вообще рассказал. Робби поднимает взгляд: Дейзи отрывается от плеча Джеммы и заинтересованно косится на них. Линкольн предпринимает последнюю попытку уломать его. — Так что, присоединишься к нам? — небрежный кивок в сторону плазмы, на которую никто даже не смотрит. Робби почти уверен, что все агенты поспорили на то, кому из них удастся втянуть его в их команду окончательно. — Только рядом с Колсоном лучше не садись. — Что, до смерти меня заобнимает? — Робби скрещивает руки на груди и пробует улыбнуться. Даже не удивляется особо — это ведь команда Колсона. Здесь может произойти все, что угодно. — Может быть, — Линкольн не выглядит так, будто шутит. — Но мы все сражаемся за очередь обниматься с ним. Идем. Расстраивать Линкольна даже не хочется, но Робби не обещает, что не вырубится за просмотром фильма у кого-нибудь на плече. Он хлопает его по спине, надеясь, что его рука недостаточно горячая, чтобы причинить ему дискомфорт. — Пожалуй, я пас. Линкольн выглядит даже разочарованным. Может, еще несколько попыток и Робби согласится. Пора прекращать идти на поводу у Гонщика, желающего скрыть его от внешнего мира и превратить Робби в раскаленный валун, такой же горячий, пустой и бесчувственный.