За третьим поворотом

Сино охватило какое-то странное чувство: словно, стоило им извлечь диск из песка, время сорвалось с цепи, разодрало в клочья свой ритм и понеслось, как под откос пущенное, со страшной скоростью вперёд. И счёт в затянувшемся противостоянии шёл не на недели и не на дни, а на часы. Вместе с ним неизбежно пришла тревога. Жители Запада, как единое сообщество, давно оставили позади древнее деление на хищников и добычу, в этом они были едины и с внешним миром, но сейчас он чувствовал себя объектом чьей-то охоты, будто что-то большое и жуткое, парившее над его головой, готовилось впиться когтями в его беззащитную спину. Чувство это ему сильно не нравилось. Увы, против необоснованной тревоги у него лекарства тоже не было. То есть, лекарства-то сами по себе были, но прописывать себе успокоительное любого типа Сино, как временно практикующий хирург, не имел права. Приходилось справляться своими тающими с ночи на ночь силами: дыхательными упражнениями, перекладыванием дисков с места на место, приготовлением микстур и смесей. Все двухветвенные, не считая совсем пропавшей после последней вылазки Вирр, бились над диском круглые сутки, но проклятый булыжник оставался просто изрисованным камнем, из которого почему-то, словно из щедро намоченной губки, без конца сочилась чернь. Хороших новостей было немного: хотя бы в остальных заражённых областях ничего похожего найдено не было. Сино в ситуацию не посвящали, но он догадывался, что без постоянной подпитки болезнь не найдёт себе новых носителей. Это Ханчао изоляция уже ничем не могла помочь, на остальном материке, где заболевших было меньше, их просто запирали в одиночестве и, как могли, лечили, основываясь на его записях. Тем самым болезнь лишалась последнего механизма распространения и, как бы жутко это ни звучало, остальной Запад мог вздохнуть с облегчением. Либо больные поправятся, либо до последнего умрут. Вспышка болезни в любом случае сойдёт на нет. Ещё месяц назад Сино охватил бы ужас от одной подобной мысли. Сейчас же, проработав сотни смен с безнадёжными случаями, в которых он мог только облегчить страдания уходящего, он испытывал — к своему стыду — какое-то подобие облегчения. Если они и в маленькой-то деревне не сдержали распространение, то в большом государстве, ещё и связанном воздушными потоками, не помогли бы никакие карантинные меры. Итак, через какое-то время единственным источником неизвестной смертельной болезни на Западе останется небольшая деревня за третьим воздушным поворотом, о которой не знает девяносто процентов западного населения. Ладно, поменьше, за счёт вечно болтающих студентов. Ещё через какое-то время, возможно, деревня эта опустеет совсем и останется мрачным памятником-кладбищем, про который будут писать исследовательские работы, тщетно пытаясь разгадать тайну так и не объяснённого вируса. Но уйдёт ли болезнь навсегда вместе со смертью последнего носителя? Не мутирует ли, не найдёт ли какой-то другой способ распространения? Не решат ли её создатели, в существовании которых не сомневался уже даже скептик-Сино, вызвать её вспышку ещё раз, например, в столице? Там тоже было полно рек и фонтанов, откуда жители брали воду. Да, живи они в нормальное время и обладай нормальными ресурсами, Сино бы за такие мысли — которыми он ровно по этой причине ни с кем не делился — уже триста раз отстранили от ведения практики и отправили хлестать литрами успокаивающий чай, принимать волшебные таблетки и спать весь день и кусочек ночи, желательно подальше от источника заразы. И заодно поместили бы в информационный пузырь, чтобы он про болезнь вообще ничего не слышал. Ухудшающаяся с каждой ночью обстановка пагубно сказывалась не только на нём. Куарн рвался лететь домой, чтобы проститься с отцом и всё-таки перехватить контроль над областью, Шень его удерживал: никто не мог гарантировать, что Куарн не привезёт с собой заразу и не перезаражает область по новой, как только там всё более-менее взяли под контроль. Граф — теперь единственный законный носитель этого титула — ерошил нездорово-блёклые перья, наседал на ответственность перед народом и красноречиво не представлял, как ему через три поворота следить за ситуацией. Сино-то со стороны видел, как обоих выматывают бесконечные споры и задевают отточенные усталостью до болезненной остроты слова собеседника, но вмешиваться не думал, как и Шень не подумал бы вмешаться, если бы спорили Сино с Рутхом. Только заметил, специально выдержав нейтрально-прохладный тон, что Куарн действительно может оказаться переносчиком болезни. Граф раздражённо махнул крылом в его сторону, обдав ледяным ветром, но промолчал и просто вылетел из дома, хлопнув дверью сильнее положенного. Думать, каково приходилось губернатору, который одновременно контролировал деревню, графа и ухудшающееся с каждым днём состояние наставника, Сино не хотелось. Держался — и то хорошо. Со вздохом отодвинув от себя очередной исписанный Зитци пергамент, Сино уставился на срисованный с диска символ и смотрел на него, пока не заслезились глаза. Идея крутилась над ухом, звенела, как назойливый комар, — или это было просто давление, — но он никак не мог до неё дотянуться. Когда формулы начинали сливаться в нечитаемое месиво из символов и слов, он выделял абсолютно бесполезные пять минут на изучение чертежа и бурил его взглядом, будто на восемьдесят третий раз должен был вдруг увидеть что-то новое в этой простой и грубо выбитой руне, которая не встречалась ему ни в одном учебнике. Когда надоедало и это, Сино вставал и тащился к столу с заготовками и методично давил, резал, перевязывал и просто работал крыльями, наслаждаясь приятной пустотой в голове. Так и сейчас, он поднялся — и, махнув хвостом, неуклюже схватился за край стола, пережидая приступ головокружения. С тихим шорохом, совершенно не соответствовавшим масштабу образовавшегося бардака, разлетелись по полу его конспекты, любовно привезённые из Академии. Сейчас они ему были без надобности, но в первые спокойные недели Сино не раз к ним обращался, просто чтобы быть уверенным, что поступает правильно. Линьку обрабатывал, понимаете ли, по бумажке… Сейчас ему, уставшему и работавшему по кустарной технике, захотелось просто сжечь эту проклятую макулатуру и заодно попрыгать на останках, сопровождая это дело истошными воплями. Сино со вздохом принялся собирать бумаги в неровные стопки, уже не заботясь о порядке и аккуратности, меланхолично положил листочек по дерматологии к заболеваниям кишечника, разгладил краешек пергамента с лекцией по смене оперения у водных птиц и положил его на вершину стопки с инфекционными заболеваниями — иронично… …а потом где-то среди этого бумажного вороха вдруг мелькнули врезавшиеся ему в мозг белые линии, и Сино тут же уронил все собранные бумаги обратно, метнувшись через полкомнаты к этому издевательски яркому рисунку, схватил пергамент дрожащими перьями, потянул на себя, размотав весь свиток, — и сощурился непонимающе. Перед ним были его почти что младенческие — почерк ещё кругленький, разборчивый — записи по, прости Тёмная, ботанике за… да он даже не мог с ходу вспомнить, какой это был курс. На левом краю пергамента, на тщательно отмеренных линейкой — да, тогда Сино этим ещё заморачивался — полях, красовался ровно тот же самый символ, который был вырезан на диске из озера. Сино, конечно, сверился со своей копией, но для галочки: он и так на всю оставшуюся жизнь, какой бы короткой она ни обещала быть, запомнил этот рисунок, стоило ему его в первый раз увидеть, ещё тогда, стоя над пустынным заражённым дном. Только тот был просто матово-белый, будто мелом начерченный, а рисуночек на пергаменте под светильником отливал не успевшими осыпаться блёстками. Сино лихорадочно соображал. Ботаника? Шестой курс? На ботанике вообще не было рун, там были свои обозначения, рисунки, практические работы, где надо было разрезать стебли разных растений и рассказывать их сложение, там был сложный зачёт, который ещё Зитци завалила, потому что… Он замер. Рисуночек слева. Зитци всегда сидела от него по левое крыло, чтобы не мешать писать, потому что сама была левша. Когда ей становилось скучно, она часто рисовала у себя в тетрадке, а когда ей становилось слишком скучно, начинала рисовать и на его записях тоже, хотя бы чтобы вызвать эмоциональную реакцию и получить выговор от учителя. Кроме того, Сино не знал больше в Академии ни одной птицы зелёной ветви, которая с таким непрошибаемым упрямством продолжала использовать разные чернила для оформления конспектов. Белые? Ха, Сино был уверен, что конспекты по анатомии она вообще вела розовыми. Усилием воли он заставил плохо сосредотачивающийся мозг вернуться к первичной цепочке мыслей. Зитци нарисовала ему этот рисунок на шестом курсе, на ботанике, которую она завалила, потому что ровно тогда же брала курс по древней истории Острова и просто по времени не успевала на половину занятий по профильной дисциплине. Сама она бы это не придумала, совпадение было бы один на миллион, значит, про что-то похожее рассказывали на курсах. Писать письмо на Восток просто не было времени. Плюс Сино не был уверен, что сможет их не до конца проработанным шифром объяснить, какой именно рисунок он имеет в виду, так, чтобы на границе — где письмо наверняка вскроют — не догадались. Он сжал пергамент, безжалостно отодрал от своего идеального конспекта кусок, наслаждаясь смесью безнаказанности и страха отличника, испортившего свои записи, и чуть-чуть задев правила по санитарной обработке корней ежевики, прикрепил рисунок Зитци рядом со срисовкой диска и рванул к выходу, судорожно отшвыривая хвостом и лапами разлетевшиеся по всему этажу конспекты. Уже у двери Сино круто развернулся, едва не грохнувшись от такого манёвра, подлетел к столу, на обратной стороне и без того потрёпанного конспекта большими иероглифами написал «в библиотеке, вернусь через десять минут», сунул так, чтобы прижать пергамент дверной ручкой, и понёсся по залитым пламенеющим светом улицам. Солнце только опускалось за горизонт, но библиотека всегда открывалась рано. Вдобавок Сино был уверен, что Хасау там просто ночует где-то на верхних этажах, поэтому заранее настроился барабанить в дверь, пока ткач не откроет. Извиниться всегда успеет, у него дело чрезвычайной важности. Добравшись за рекордное время до знакомого здания, Сино постучал, задался отстранённо вопросом, зачем именно он сейчас это сделал, и дёрнул ручку. Та послушно опустилась, дверь открылась вперёд, и Сино просто ввалился в библиотеку, еле дыша и оставив половину хвоста на улице. Потом, думал он лихорадочно, роясь по карманам в поисках читательского билета, который по старой привычке просто перекладывал из одежды в одежду, всё потом. — Сино! — спорхнул с верхнего стеллажа Хасау — не спящий, бодрый, замечательно. — Вы что-то сам не свой… Сино не дал ему договорить, грохнул об стойку потрёпанным билетом, заговорил сбивчиво и невнятно: — Я… мне Зитци… древняя история… — Хасау смотрел на него с беспомощным участием и явно порывался погладить по плечу в тщетной попытке успокоить, но по заученным уже наизусть новым правилам остался на некотором расстоянии от него, чтобы снизить риск распространения болезни. Сино заставил себя замолчать. Посмотрел на пол — от сочетания чёрного с белым у него мигом закружилась голова. Посмотрел на ровные чёрные стеллажи, полные книг, зацепился взглядом за парочку пустых мест, с запоздалым облегчением вспомнил, что неделю назад занёс все свои долги назад. Вдохнул. Выдохнул. Начал снова: — Хасау, мне нужно что-нибудь по древней истории Острова. Ткач взял его билет, вооружился толстым талмудом со своими записями и поспешно обмакнул стержень в чернила, попутно начиная расспрашивать: — Насколько древней? Да знать бы ещё!.. — чуть было не завыл вслух Сино, он проспал вообще весь курс истории и понятия не имел, какие в ней существовали деления!.. Зачем истории вообще деления, если это непрерывный процесс? Кто вообще определял эти границы? Проклятые гуманитарные науки, чтоб их сиянием пришибло! — Я-я не знаю, — судорожно ответил он, начиная метаться перед стойкой и угрожая хвостом снести… а, ничего не снести. Хасау вынес большую часть своих необычных украшений из библиотеки, чтобы расширить рабочее пространство, точно. Сино ему в этом даже помогал. Тёмная, как же давно это было!.. — По очень древней?.. Хасау нашёл время скептически на него посмотреть, Сино ответил ему полным почти звериного отчаяния взглядом. Библиотекарь отложил книгу, вернул билет и взмахнул крыльями — от резких белых росчерков его маховых перьев на общем тёмном фоне Сино опять подурнело. Уже зацепившись когтями за одну из полок на средних стеллажах, Хасау развернул к нему голову: — До Разделения или после? Сино вспомнил слова Рутха на озере: с одной стороны на Бездну похоже, с другой — на сияние. — Давайте до. — Ох, — вздохнул ткач, и Сино чуть не застонал вслух. Почему вот именно сейчас должны были начаться какие-то сложности? — Все книги на эту тему обычно хранятся в специализированных библиотеках, как правило при университетах. Сами знаете, их, во-первых, в принципе мало осталось, так им ещё и особые условия хранения нужны. Он потратит добрые три ночи, пока сочинит Зитци письмо, и ещё пару ночей, пока она ему ответит, и это при условии, что ничего не случится с графиком отправки почты и никто не заподозрит их в шпионаже на пограничном контроле. Столько времени у Сино не было. — Хасау, пожалуйста, ну хоть какой-то учебник у вас есть? — это какой-то легко запоминающийся символ, раз Зитци его бездумно нарисовала, наверняка в любой книжке на тему должен быть. — Мне ж не для работы по специальности, слава Тёмной, миловала!.. Ткач отозвался сухим смешком и перепорхнул на соседнюю полку. Сино оставил его в покое и уставился в приоткрытое окно, тщетно пытаясь отдышаться и убеждая себя, что это он от нервов так запыхался, а не… от чего-то ещё. Потом на него и вовсе нашло какое-то странное спокойствие, будто мир вокруг погрузился в вязкую патоку и сделался очень вязким и неторопливым. Сино сонно моргнул. Либо это предобморочное состояние, что будет крайне неудобно, либо это осознание полнейшей безысходности ударило, когда он меньше всего этого ждал. Какая вообще разница, выдадут ему сейчас эту книжку или нет? В деревне с каждым днём всё больше заболевших, терапия выжигания почти перестала помогать, позавчера похоронили Гакана, который умер во сне, чего они даже не заметили, потому что печати работали только на приступы и внезапное повышение активности, вчера Банн со вздохом доложил, что у Игниса в сердце появились первые заторы и в одном месте их слишком опасно выжигать. Рано или поздно иммунитет зелёной ветви даст сбой и свалится либо он, либо Фаун, прописавшийся в госпитале вопреки всем их возражениям. Может, хоть родителям написать? Просто чтобы не переживали. — Сино, я вам клянусь, книжка есть, просто старая и с очень потемневшим от времени корешком, никак у меня крылья не доходили её обновить, вот, расплачиваюсь теперь, — отвлёк его от хандры встревоженный голос Хасау. — Ничего страшного, — идеально ровным и даже дружелюбным голосом отозвался Сино, всё ещё паривший где-то между смиренной безмятежностью и истеричным страхом. — Я подожду, сейчас всё равно не моя смена. Библиотекаря, судя по всему, его ответ сильно напряг, потому что крыльями он замахал активнее. Сино продолжил пялиться в окно невидящим взглядом, снова и снова прогоняя по кругу одни и те же формулы, мысли, сожаления, планы, заготовки… Дверной колокольчик зашёлся пронзительной трелью, следом громко грохнула об стену распахнутая дверь. Сино вздрогнул всем телом, Хасау чуть не свалился со стеллажа вместе с полкой и возмущённо уставился на нарушителя покоя. Фауну хватило совести виновато съёжиться под сердитым взглядом библиотекаря, как и подобает студенту, но в следующую секунду он подскочил к Сино, и тому хватило одного взгляда на совёнка, чтобы понять, что новости у него плохие. Уже настраиваясь на худшее, Сино положил птенцу крыло на плечо и глубоко втянул в себя воздух. Ребёнок послушно повторил за ним, выдержал три счёта и шумно выдохнул, посмотрел на него жёлтыми перепуганными глазищами и неожиданно скривил клюв и ткнулся носом ему в грудь: — Сино, Сино, там Игнис!.. — Господи… — выдохнул Сино неожиданно задрожавшим голосом. Неожиданно ему показалось, что его сейчас не удержат лапы, он схватился за Фауна, будто это могло ему чем-то помочь. — Хасау?.. Хасау! — Да? — отозвался судорожно перебирающий тома библиотекарь. — Вы… вы книжку мне отложите, ладно, как найдёте? Я зайду заберу. — Очень слабым голосом попросил Сино, кончиками перьев поглаживая всхлипывающего Фауна по плечам. — Договорились! — здесь ткач отвлёкся от дела своей жизни посмотреть сверху вниз на двух застывших в неуклюжем объятии лекарей, всплеснул крыльями. — Ох, милостивый… Что-то случилось? — Нет, — соврал Сино, сам поражаясь, как неожиданно хорошо у него это начало получаться. — Просто мне надо срочно в госпиталь. Книжка, Хасау. Древняя история до Разделения. — Да-да, — в очередной раз всполошился библиотекарь. — Конечно. Удачи! Сино скривил клюв и молча вышел на улицу. Да пусть он хоть с лап до гребня обвешается удачей, смерть остановить не сможет. Казалось, эту прописную истину пора было принять давным-давно, но по сей день каждый летальный случай выбивал его из колеи. Расклеиться совсем не давал Фаун, едва сдерживающий слёзы: хоть кто-то из них должен был действовать, а не отчаиваться. Быть ответственным взрослым было само по себе отвратительно. Быть ответственным взрослым в глазах кого-то младше себя было просто невыносимо. Предельно аккуратно похлопав совёнка по плечу, Сино приглашающе дёрнул головой в воздух и сам с силой взмахнул хвостом и крыльями одновременно, неуклюжим рывком оторвавшись от земли. Павлины летали редко и недолго, обычно вес хвоста всё-таки оказывался практически неподъёмным, но если у пациента случался серьёзный приступ счёт шёл не на минуты, а на секунды, поэтому позволить себе пешую прогулку до госпиталя Сино попросту не мог. Он нашёл взглядом знакомое здание и полетел к нему так быстро, как позволяли уставшие мышцы. И всё равно этого оказалось недостаточно. Сино понял это, как только ему навстречу, пройдя сквозь стандартное обеззараживающее заклинание, вышел измотанный Банн и устало покачал головой. Сжав клюв, Сино молча продолжил надевать врачебный халат, дрожащими крыльями пытаясь попасть в рукава, подошёл к нему ближе, еле слышно сказал на ухо: — Фауна тогда не пускай, — одно дело терять пациента на врачебном столе во время операции, всё-таки утешаясь мыслью, что всё возможное ты сделал, другое дело — молча смотреть, как птица силится сделать ещё один вздох, пока ты просто стоишь рядом в ожидании неизбежного. Банн подошёл к совёнку, но их разговора Сино уже не услышал, взлетел из последних сил по лестнице, в коридоре наткнулся на Рутха, вышагивавшего перед палатой, и Куарна, прижавшегося к стене и смотревшего куда-то в сторону. Шеня не было, но Сино даже не сомневался, что тот в палате. Губернатору он доверял достаточно, чтобы верить, что тот не схватит умирающего наставника за крыло и не заразится сам, поэтому решил уступить и дать им нормально попрощаться. В конце концов, сам он не представлял, как смог бы отпустить Ни’кэ, если бы не пробыл с ним все его последние минуты. Рутх предупреждающе покосился на дверь и отвёл его чуть-чуть в сторону: — Чернь распространилась на мозг, — Сино беспомощно усмехнулся, про себя проклиная болезнь, себя и давно умершую птицу, которая в свои последние моменты сбила Игниса с неба. По ощущениям получилась какая-то жуткая гримаса. — Чисто в теории ты можешь его сейчас прооперировать, у тебя область мозга лучше всего получается, но там такое давление и такие области задеты… — …что это будет просто кома, — закончил за него Сино. Самое жуткое состояние. Поди разбери, работает рассудок, есть ли шанс на выздоровление или магия почём зря гоняет кровь и воздух по живому трупу. Рутх мрачно кивнул: — И никаких гарантий, что Игнис из неё выйдет, — и выйдет здоровой версией себя, осталось невысказанным между ними, а не будет бездумно смотреть в потолок, пускать пузыри и не узнавать никого вокруг себя. Учитывая его сильную алую ветвь, дай Тёмная, чтобы повреждённый мозг не устроил хаотичный выброс магии и не сжёг носителя дотла, как это часто случалось у потерявших контроль чародеев. Рисков было несоизмеримо больше, чем шансов на поправку, но… — Это не мы должны решать, — устало сказал Сино. Запад многие годы жил со своей магией: иногда непредсказуемой, а иногда и вовсе смертельно опасной. Вместе с медициной лекари вынужденно изучали и юридическую сторону вопроса, плотно завязанную на этическую. Под самый большой риск попадали бойцы и отмеченные Бездной — и каждый до последнего с наступлением совершеннолетия составлял хорошо знакомый врачам документ, которым передавал право выбора либо родственникам, либо супругу, либо кому угодно ещё, лишь бы тоже совершеннолетнему и осознающему действительность. Какой хороший способ перекинуть ответственность с врача на кого-то ещё. Милосердный — как минимум для одной из сторон, и без того сделавшей к этому моменту всё, что можно. Сино наизусть знал содержание этой бумажки. Подписал её за год до выпуска, прямо со совершеннолетием — на случай, если с мамой что-то случится, а отца уже не будет рядом. А потом, где-то месяц назад, когда стало понятно, что болезнь косит всех без разбору, написал её от своего имени и расписался за Зитци задней датой. Она вернётся, поймёт. Не родителям же… Они с Игнисом не были близкими друзьями, но знали друг друга достаточно хорошо, чтобы разговор рано или поздно зашёл о родственниках или потомстве. Игнис ни разу не упоминал никого из своих близких, в чём тоже был свой жутковатый смысл — не все атакующие доживали до преклонного возраста. Нет, он знал, на ком лежала печать этой страшной ответственности. С тяжёлым сердцем Сино аккуратно постучал в дверь, будто это был не госпиталь, а дом. И упрямо дождался, пока ему откроют. — На пару слов, — попросил он под тяжёлым взглядом Шеня. Обычно сдержанная аура клубилась вокруг губернатора сумрачным облаком, переливалась новыми ночными оттенками меж хвостовых перьев, ложилась на алые узоры, оттеняя их почти в фиолетовый. Льдистый взгляд скользнул по нему, будто не узнавая, затем вдруг резко смягчился, сделавшись просто уставшим: — Я знаю, что ты мне скажешь, Сино, — по закону Сино должен был проговорить это вслух, но одной интонации старшего было достаточно, чтобы заготовленные слова сбились в неуклюжий ком в горле и застряли там. — Не надо. Не режьте. Да вы и не успеете. Сино молча склонил голову, выдавил еле слышно: — Я понял. Идите к нему. Изящно изогнув шею в ответ, Шень вернулся в палату. Ожидание было невыносимым. Оставив Рутха и графа нести немой дозор в одиночестве, Сино развернулся, опять едва не завалившись на бок под словно потяжелевшим хвостом, и позорно удрал в процедурный кабинет, чтобы расплакаться уже там, зажимая клюв крылом и умоляя себя успокоиться. Когда он вернулся, всё было кончено. Дверь в палату была приоткрыта, в светлую щель Сино разглядел чёрное оперение Рутха, мягко водившего крыльями над гнездом-постелью. Графа и губернатора он не столько увидел, сколько почувствовал дрогнувшим ядром — они стояли в конце коридора, у развилки с пустыми палатами, откуда увели светильники, чтобы не светить чужой магией почём зря. Сочетание густой черноты с яркой белизной впервые не резануло взгляд. Сино не стал — не смел — вглядываться, но даже мимоходом брошенного ради собственного спокойствия взгляда хватило, чтобы понять, что никаких ссор последних дней между Шенем и Куарном словно не существовало, что не было никаких в запале брошенных слов и обвинений. А ещё он вдруг заметил, что Куарн чуть-чуть, но повыше, и у него почему-то мерзко заныло сердце. Он едва вспомнил, выйдя из госпиталя после очередной выматывающей смены, про свою книжку. Как и всегда, когда у него умирал пациент, всё казалось бесцветным и бессмысленным. Сам не осознавая свои движения, Сино снова вежливо постучался, снова приоткрыл дверь, на этот раз с хирургической осторожностью затащил в здание библиотеки хвост, прикрыл дверь. Улыбнулся слегка растерянно: — Хасау, доброй ночи. Книжка? История? — Нашлась, родная! — всплеснул крыльями ткач и, едва поднявшись в воздух под тяжестью старого тома, грохнул его на стойку. — Ух, забирайте. Я её вниз, оказывается, убрал, представляете, наверное, как она на полки-то давит. — Вес знаний, — вежливо пошутил Сино. Название плыло перед глазами. Хасау плыл тоже. — Гранит науки. Спасибо большое, Хасау. Спокойного дня, извините, что я так поздно. — Да ничего страшного, что вы, — успокоил его библиотекарь. Аккуратно протянул к краю стойки билет: — Вы забыли вечером. Всё обошлось? Там, в госпитале? Фаун выглядел встревоженным. — Да, да, всё хорошо, спасибо… Всё просто замечательно. Домой он брёл в полудрёме, едва переставляя лапы, зажав книгу крылом. Болело всё. В правый висок кто-то настойчиво вколачивал раскалённую добела иглу, чем-то похожую на луч заклинания, которым он выжигал чернь в эту смену: один раз в лёгких, чудом не задев бронхи, другой раз в кишечнике, боясь представлять, как это отразится на почках. Комната, в которой он спал, встретила оставшимся с заката беспорядком. Сино равнодушно посмотрел на бумаги, прошёл прямо по ним до гнезда и взобрался на его край. Взвесил книгу в крыльях. Правда, тяжёлая. Название упрямо не желало складываться в осмысленные слова, он видел только краешки иероглифов, иногда вылавливал соединительный компонент или что-то похожее на имя автора. По полу лениво потянулись первые лучи солнца. Сино они почему-то страшно взбесили, и он раздражённо махнул крылом, уронив плотные занавеси поверх окна. Затем, оказавшись в кромешной темноте и слегка ошарашенно просидев в ней секунд пять, вспомнил, что забыл зажечь светильники. Вздохнул. Что за бесполезное упрямство? Дураку понятно, что он сейчас даже азбуку прочесть не сможет. Уложив книгу рядом с гнездом, чтобы первым делом наткнуться на неё взглядом по пробуждении, Сино подобрал под себя лапы и спрятал голову под крыло. Прошло какое-то время, прежде чем тяжёлый, удушливый сон сморил его.