San Diego: you're like Robecca Steam

      Обычный день. Самый обычный летний день, такой же тёплый и солнечный. Хосок только что вернулся с прогулки по пляжу. На ступнях остаётся ощущение теплого рассыпчатого песка, который обволакивал практически по щиколотки, а потом лип к ступням, коленям из-за набежавшей волны от моторной лодки, которая пронеслась вдоль берега, потянув за собой мужчину на лыжах. В Америке много спортивных людей.       Чон отпихивает сланцы в сторону к остальной обуви, чтобы за них никто не запинался при входе в квартиру, и направляется на кухню, ожидая, что увидит там свою маму с братом, но потом невольно вспоминает, что Чонгук сейчас в лагере.       На кухне открыто окно, а на холодильнике прикреплена записка от мамы, что дома никого нет, а еда на газовой плите. Есть юноша точно не хочет. Он выдыхает и открывает дверцу холодильника, тянется к коробке с соком и потом направляется к гарнитуру, где на блестящую столешницу ставит упаковку с напитком, а сам тянется за стаканом, и у него получается достать его без стула: ему четырнадцать, он уже высокий. Он делает глотки большими, быстро опустошая сосуд, но с его жаждой ничего не поделать — в штате довольно жарко, а в горле пересыхает моментально.       Хосок не знает, что ему делать, поэтому ему остаётся пойти в свою комнату и включить скачанные документальные фильмы про фламинго. Чон кидает короткий взгляд на входную дверь, вспоминая, что не закрыл её, но всего лишь жмёт плечами и заходит в зал, чтобы стащить диск с компьютерного стола. Он смотрит много таких познавательных фильмов, даже про военную технику. Он не думает, что есть что-то такое, что могло не нравиться парню.       Он проходит в конец короткого коридора и поднимает взгляд на свою дверь, но почему-то не торопится заходить внутрь, будто его что-то отталкивает. Хотя, это обыкновенная дверь из темного материала, с обычной ручкой, на которую он боязно давит вниз и тянет на себя, открывая. Он переступает порог и осматривается: светлые обои, чистое не зашторенное окно, заправленная двуспальная кровать и комод напротив, на котором стоит небольшой телевизор, по которому он обычно смотрит всякие передачи. Пальцами на ногах он чувствует ворс ковра, который был постелен в том месяце. Спокойно.       Хосок хмыкает и проходит дальше — к комоду, схватывает пульт и включает телевизор, выбирая проигрыватель с носителя, а диск кладёт на пластину, которую «выплюнул» ему дивиди. Запись быстро прогружается, и Хосок прибавляет звук, но не на полную громкость, ведь привык к тому, что мать его частенько прерывает. Он садится на край кровати и опирается руками сзади, вслушиваясь в спокойный голос ведущего, опуская взгляд на покрывало, которое было чем-то запачкано. Он стряхивает крошки и не успевает перевести взгляд на экран телевизора, как слышит шипение, а потом громыхание. Рядом.       Хосок ёжится и подпрыгивает с кровати, его откидывает к комоду. Он распахивает глаза в некотором испуге и оглядывается, когда снова слышит эти звуки. У него кружится голова. Страшно.       Хосок понимает, что лучше выбежать в коридор и позвать соседей, чтобы они помогли ему, но непонятный интерес к пугающей его вещи берез своё и толкает парня посмотреть, откуда идёт этот странный звук, который он даже не знает, с чем сравнить.       Парень аккуратно ступает ближе к окну и одергивает тюль, выглянув на улицу — погода такая же ясная. А потом замирает, увидев краем глаза что-то странное, никогда в его комнате не присутствующее. Он поворачивает голову, затаив дыхание. Разбитый террариум. Что он, чёрт возьми, делает в его комнате?!       Чон хмыкает, понимая, что он мог оказаться здесь только благодаря его младшему брату, которому всего одиннадцать лет. Но потом Хосока кидает в жар, а затем и в холод, когда он понимает, что в этих аквариумах с ветками и песком обычно что-то держат. Чонгук не знает границ? Гук слишком жестокий ребёнок для своего возраста, да при таком трепетном отношении родителей к его персоне. Хосок только что заметил, что стоит на осколках, и то, что они покрывали половину площади его комнаты, — он в любой момент может получить ранение. Шипение.       Хосок начинает затрудненно дышать, а губы синеют от страха и начинают дрожать, и что-то тянет его посмотреть за сам террариум. Но стоило ему сделать шаг, как что-то молниеносно прячется под кроватью. Хосок вскрикивает и пятится назад, упираясь лопатками в стену, желая, чтобы она его побыстрее всосала. Колени подкашивает от одного звука, который всё громче и громче гудит в голове Чона, а потом он вовсе опускается на холодный пол, когда из-под кровати выползает змея, устремившая на него взгляд. Гремит своим хвостом и заставляет сжаться до размеров пылинки. Мурашки по коже. Душа из тела.       Хосок никогда не думал, что станет так яро бояться рептилий, которые ему всегда нравились. Он множество фильмов пересмотрел с ними, видел в зоомагазинах и в зоопарке, но сейчас это создание в его комнате, на воле, ползёт к нему. У Хосока кружится голова, а по щекам стекают слёзы. Он обхватывает себя руками, забираясь дальше в угол, и кричит, повторяя: «Нет, нет! Не ползи ко мне!» В глазах начинает плыть, а потом он вовсе ничего не видит, и, испугавшись, кричит до хрипоты, когда рядом с его голой ступней проползает эта склизкая змея.       Он не может ничего сделать. Беспомощный. Даже слова вымолвить не может. Сердце так быстро стучит, и никто не придёт на помощь. Ему холодно, а на лбу появляется испарина, и не избавиться от пота на лице, ведь одно движение — и его просто может не стать. Он открывает глаза и не может вздохнуть. Везде. Они везде. Все ползут к нему, все хотят удушить его. Хосок бьётся в истерике, его грудь болит от быстрых-быстрых ударов. Хосок точно бы не хотел умереть от разрыва сердца лишь потому, что столкнулся с никем иным, как с галлюцинацией. Он ничего не понимает, всё кажется таким реальным.       Какой-то скудный отрывок стона вырывается из его глотки и, кажется, самый последний из всего того, что он мог издать. Его жутко мутит.       Чон жмурится, и по щекам скатываются новые жгучие слезы, его голос охрип и нет сил позвать маму. Да и её нет дома, кроме этих рептилий, которые стремительно настигают его. Холодные, вечно ищущие тепла, принимающие его за жертву. Хосок чувствует, как вокруг запястья что-то обвивается, шипит и стягивает, и парень кричит внутри себя, боясь издать лишнего звука или движения. Гремящие звуки обрушиваются на его голову и он хватается за неё, на грани обморока.       Чон ощущает себя погруженным в воду — уши закладывает, но шипение проникло глубоко в его разум и разъедает изнутри. Он чувствует себя полностью обнажённым, чувствует, ему кажется, что эта тварь ползёт по нему, обвивается вокруг шеи и вот-вот начнёт душить. Хосок ощущает ложную асфиксию и кричит, ударяя кулаком по стене. Будто ему вырезали лёгкие. Забрали здравый рассудок. Их носа брызжет кровь — Чону кажется, что они уже внутри его. У него приступ.       Он падает на пол, начиная захлёбываться.

***

      Миссис Чон поднималась по лестнице за руку с Гуком, который делился своими впечатлениями за насыщенное утро, весёлое благодаря вожатым лагеря, в который он ходил этим летом. А та лишь широко улыбалась, вспоминая, что Хосок тоже любил подобные развлечения, но сейчас уже довольно взрослый и занят более важными делами, и как бы ей хотелось, чтобы он сейчас вновь стал маленьким и она смогла прокатиться с ним на колесе обозрения… Она уже было хотела открыть дверь ключом, но её настигло недоумение, когда та открылась без него. Первое, о чём она подумала, — то, что Хосок снова забыл закрыть дверь, когда вернулся с прогулки. Но испуг стал сильнее, когда из комнаты ее старшего сына вышла соседка с клинером, в руках которого находился разбитый террариум. — Мия! Что тут происходит? — та отдала пакет сыну и отправила его на кухню. — Хилари, прости, что так получилось, — соседка не успела договорить, как хозяйка взмахнула руками. — Почему в моей квартире клинер? Где Хосок? Он дома? Хосок! — женщина двинулась к комнате парня, но не увидела ничего криминального. Но ужаснулась, когда заметила капли крови на белом ковре, — Где мой сын?! — Хилари, его забрали в больницу, Хилари, — соседка взяла миссис Чон за руку и крепко сжала её, вкладывая в этот жест сочувствие, — я пришла к тебе, потому что услышала крики, и подумала, что что-то случилось, но когда забежала, он лежал без сознания на полу и его лицо было всё в крови… — А террариум откуда?! — та выгнула брови, пытаясь переварить всю поступившую информацию, — В какой больнице Хосок? — Я не знаю, милая, честно! Он был разбит, и рядом с твоим сыном была змея… Может быть, он так сильно испугался именно её, — соседка не успела договорить, вновь проговаривая название госпиталя, куда увезли мальчика.       На самом деле, Хосок уже с раннего возраста наблюдался у врачей. В шесть лет он стал очень странно себя вести, что натолкнуло его мать на мысль, что с ним не всё в порядке. Он каждый раз не мог уснуть или просыпался ночью из-за кошмаров. Был до ужаса бледным и даже слегка замкнутым, контактируя лишь с родителями. Часто плакал, говоря, что боится умереть. А потом он стал несколько агрессивным. Врачи из-за его детского возраста не хотели прогнозировать что-то достаточно серьёзное и выписывать тяжёлые препараты, поэтому просто поставили родителей в известность, что у него возможна сильная тревожность.       И всё могло, наверное, обойтись, если бы не этот ужасный случай, спровоцировавший активное развитие расстройства, которое ему, на этот раз, прописали в амбулаторной карте: посттравматическое стрессовое.       Хосок никогда ничего не говорил, когда его навещала мать — вот настолько его жрала обида. Он был на психиатрическом. Всегда пустой и напуганный взгляд, в котором даже собственное отражение казалось неприятным. Только через месяц, когда врач сказал женщине о том, что парень идет на поправку, он стал более оживленным, но продолжал молчать, отвечая только на «привет» и «как дела?», игнорируя все остальное, касающееся того инцидента. Когда мама приходила с Чонгуком, он всегда начинал кричать и звать врача, потому что в его комнате что-то есть и ему страшно. Иногда просто сбегал из палаты, оставляя маму в озадаченности.       Он находился под присмотром врачей два с половиной месяца. И всё это время просил их не говорить маме о том, что он видит галлюцинации и какие ужасные антидепрессанты с вкраплениями транквилизаторов он пьёт, чтобы ему становилось легче. Он должен был пробыть на стационаре всего месяц, но из-за внезапного приступа выписку отсрочили. А ребенок надеялся, что все прекратилось и встало на круги своя. Ему не виделись змеи, не виделись пауки, лезущие под кожу: он видел уродское лицо своего брата, который теперь не покидает его разум. И в ту ночь он выбежал на пост, где нашёл коробку с успокоительным — прокол врачей, которые получили серьёзный выговор впоследствии. Его откачивали той ночью.       Сейчас ему не носили таблеток и категорически запретили принимать любое успокоительное, потому что он мог лишиться рассудка и снова наглотаться их. Никто не знал, насколько опасными окажутся побочные эффекты. Он регулярно разговаривал с многими врачами, следящими за его устойчивостью, и делился сокровенным с одним полюбившимся ему психологом, который единственный знал о всём, что Хосок думает по поводу своей семьи, этого инцидента, о чувствах к брату и параллельной ненависти.       Его скоро выписали. Это произошло после одного скромного правдивого показания — Хосок не видел змей в последний месяц. Его не настигала истерика и панические приступы. Ему стало лучше. Но терапия все равно была в силе. Учёбу Хосок пропускать не мог.       Парнишку забирает мать, боясь спрашивать про роковой день, в который она обнаружила кровь на ковре, отчего они едут в тишине полчаса, а потом парень уходит к себе, не закрывая дверь, чтобы чуть что, так позвать взрослых. Отказывается есть, оговаривая это тем, что он еще не проголодался и успел сходить в столовую в больнице. — Хосок, может быть, ты всё же составишь нам с Чонгуком компанию? — матушка ставит три тарелки на стол, надеясь, что старший сын придёт и поест, — Гук-ки, сходи к нему в комнату и позови. Он, наверное, не слышит меня.       Парень соглашается, пожимая плечами. Он заходит без зазрения совести к Хосоку в комнату и проходит до кровати, на которой развалился его брат с рыжей копной волос, уставившись взглядом в работающий телевизор. — Хоби, пошли ужинать, — он скрещивает руки на груди и немного теряется, когда тот поднимает убийственно-холодный взгляд на него. А потом медленно поднимается на ноги, продолжая сверлить брата озлобленным взглядом. — Что ты сказал? — парень подходит практически впритык и смотрит прямо в глаза, и Чонгук чувствует, что если моргнёт, то точно не поздоровится. Ему в любом случае не поздоровится.       Хосок со всей силы ударяет мальчишку по лицу, и тот жмурится, хватаясь за щёку, а потом, не успевая среагировать, получает в нос, соприкасаясь задницей с полом. — Ауч!       Хосоку без разницы, что скажет мать, как на него потом будут смотреть Чонгук и его соседи, но сейчас он точно будет продолжать бить своего брата, который заставил его чувствовать себя на грани смерти. Будет бить его, марая руки в крови, хлещущей из носа, обзывать до тех пор, пока мать не оттащит его за локоть в другой угол комнаты. Чонгук все равно не заплачет, даже ничуть не изменится, но Хосоку станет легче, ведь он смог выплеснуть свою агрессию, хоть и не до конца. Если бы его не держали так крепко, то парнишка бы точно вырвался и с размаху пнул по ребрам за то, что теперь стал таким.