San Diego: you're like Robecca Steam

      Прошла неделя, наверное, самая болезненная неделя из всех, которые прожил Чонгук.       Чонгук перевел на счет госпиталя всю общую сумму вплоть до последнего цента за один раз. Чтобы всё было стабильно. На его карточке осталась жалкая тысяча баксов, которую он спустил на дорогой алкоголь, которым раньше вовсе не увлекался. Нет, у него все же есть деньги — он имел кроме этой карты еще кредитную, но все деньги, которыми он мог пользоваться свободно, только что ушли. Девяносто девять процентов ушли на помощь своему любимому брату, который ненавидит Гука.       А сейчас Чонгук будет «помогать» себе. Сегодня будет его первый день, когда он испробует такое. Кто-то говорил, что ему станет легче.       Он не приехал домой с работы, хотя обещал своей матери, что не оставит ее сегодня одну. Да, думает Чонгук, о ней может позаботиться ее супруг, живущий за тридевять земель, с которым они все еще держат эту гребаную связь.       Чон заказывает себе комнату на одну персону и на одну ночь, которую он проведет за двумя бутылками виски, бутылкой коньяка и дешевым фильмом, который будет всего лишь фоном для него — хочет ощутить себя как жалкий никчемный дурак из сериала, практически потерявший то, что ему так дорого и жизненно необходимо. Чонгук, конечно, мог съездить в госпиталь к своему брату и остаться с ним, наблюдая за его безмятежным выражением лица, за тем, как содержимое капельницы размеренно поступает в вены Хосока, насыщая его организм полезными ему веществами. За тем, как пищит пульсоксиметр на его длинном указательном пальце. Но уже довольно поздно — денег на такси у него не осталось, а карточка-ключ уже в его руке.       Чонгук никогда себя так противно еще не ощущал. Он помнит, как в одиннадцать ему его старший брат сломал нос и разбил губу, оставив на его теле пару синяков и отчетливый яростливый образ, его взгляд, наполненный обидой и сумасшествием. Но, к сожалению, Чонгук ничего не почувствовал. Никакого сожаления — до какой степени он ненавидел своего брата, но во что это превратилось? Он безнадежно влюбился. Даже сейчас, вспоминая это все, он невольно касается переносицы, горбинки на носу, которую он получил вследствие их драки. По скулам побежали слезы отчаяния, слезы его стыда за все свое то, содеянное, причинившее его любимому человеку боль и страдания, повлекшие за собой слабо обратимые последствия.       Чонгук вскрывает одну бутылку и вдыхает едва ощутимый запах алкоголя — ему вскружило голову от этого аромата. Гук поднимает голову и оглядывает комнату в поисках хоть какого-нибудь сосуда, хотя ему совсем не трудно пить и с горла, но, всё же, ему хотелось бы растянуть этот мучительный момент. Чтобы точно добить себя этими воспоминаниями, мельчайшими деталями, которые так ярко отразились в его безупречной памяти.       Чонгук сидит за столом, уперевшись лбом в столешницу после первой бутылки. Его желудок уже скрутило, ему не так уж и приятно, как он заметил. Он напрягает свою глотку, чтобы все выпитое не лезло обратно из-за непривычки. Но всё же, он не выдерживает и срывается с места, направляясь в ванную, находя опору в стене, в которую так неудачно вписался. Ему так не хочется пачкать пол, ну и тем более ковер, постеленный в номере, поэтому держится до легкого головокружения, но успевает поднять стульчак вместе с крышкой, прежде чем все содержимое вырвалось наружу. — Дерьмо, — Чонгук закашливается и его горло до невозможного першит, заставляя морщиться от привкуса крепкого алкоголя. Он сплевывает в унитаз остатки, а потом, уперевшись руками в пол, помог себе этим подняться на ноги. В глазах моментально потемнело, что напугало Чонгука, ведь он практически свалился на кафельный пол. Он держится крепко за косяк, который послужил надежной опорой для него.       Но Гук не отступает от своей убивающей цели: ему нужно добить эти никчемные бутылки, даже через рвоту он обязан влить в себя это дерьмо, из-за самого же себя он должен сделать это. Будет не удивительно, если он наутро проснется и его скрутит от отравления еще больше. Парень усмехается, когда вспоминает, как его называл Хосок: садомазохист, истребитель, кусок камня. И серьезно же, он прямо сейчас убивает самого себя этой чертовой ненавистью к своим поступкам, безответной любовью и этим противным алкоголем.       Он добивается своего только к двум часам ночи, и только к половине третьего он принимает холодный душ (потому что он побоялся крутить смеситель), а потом пихает пропахшую перегаром одежду в стиральную машинку, включая ее. Он оказался предусмотрительным, захватив с собой рюкзак со сменной одеждой, которую пихнул туда на работу ещё с позапрошлого дня — она очень пригодилась ему сейчас. Чон опускается тяжело на кровать и лежит неподвижно пару минут. А потом он дергается, закрывая крепко глаза. — Я такое дерьмо, — Чонгук начинает плакать, закрывая свое напряженное лицо ладонью, — я так, чёрт, люблю тебя, — парень переворачивается на бок и прячет свое раскрасневшееся лицо в приятно пахнущую подушку. Она намокает из-за его слез, которые он так безжалостно проливает сейчас.       Чонгук кричит в подушку, которая заглушает его пьяные несдержанные стоны о дерьмовой влюбленности. Он переворачивается снова на спину и садится, но в глаза врезается свет от телевизора, который повторно крутит какой-то сопливый фильм, о котором он благополучно не помнил еще после первого возвращения из ванной комнаты. Если бы он мог, он бы с удовольствием кинул бы в широкий экран длинный тяжелый пульт, испортив дорогую технику, но сейчас он понятия не имеет, где этот пульт, поэтому он просто заваливается обратно, закрывая крепко глаза. Ему, что неоспоримо, очень больно и тяжело на душе. Единственное, что он может сделать сейчас, это перевернуться на живот и провалиться в крепкий сон.

***

      Чонгук советуется с девушкой из персонала, как ему очень быстро высушить свою одежду, и она предлагает ему отнести в сушку, где ее еще в добавок и погладят, но что Чон соглашается и по-быстрому передает той свои шмотки, а потом, в ожидании, решает прибраться в номере, который он немного угадил своей неинтересной и ужасной попойкой. На удивление, наутро от него только пахло виски и зубной пастой. У него не болела голова, будто внутри у него ядерная война, и его не шатало так, будто его вестибулярного аппарата лишили.       Он через час только выдвигается из отеля, пожелав персоналу всего доброго, а потом еле как находит денег на такси до дома. Ему немного было стыдно сегодня за такой ужасный поступок, ведь он из-за своего горя оставил маму наедине с собой, и мало ли что она могла с собой сделать. Он не смог соблюсти обещание, и это явно огорчило его родительницу. Он уже подходит к двери в их подъезд и копается в кармане рюкзака, где находит ключ и прикладывает его к специальному экранчику, а потом слышит писк, который сообщает ему о том, что он может пройти в дом.       В квартиру заходить было страшнее, но, срань Господня, ему двадцать три и он уже довольно самостоятельный и независимый (зависимый только от Хосока, как он сам, собственно, и думает) человек! Ему нечего бояться, только лишь за здоровье своих родных, а ругань он сможет перенести. Но какой шок его настигает, когда на пороге в свою квартиру он слышит чужой запах одеколона, мужской низкий голос с кухни и смех своей матери, а потом находит перевозной чемодан и чужие ботинки. — Ма-ам! — Чонгук говорит это с ярким удивлением, забывая разуться и скинуть с себя уличную одежду в целом. Парень проходит на кухню и застывает в проходе. Он видит реально незнакомого ему мужчину, хотя, судя по чертам его лица, Чонгук уже начинает сомневаться, что он чужой. — Чонгук, привет! — вскликивает матушка, — Я крайне разочарована, что ты вчера не пришел домой, но сейчас я не могу ругать тебя, потому что… отец решил приехать к нам на некоторое время. — Папа?! — Чонгук раскрывает глаза еще шире и поднимает свой шокированный взгляд на мужчину, который по-доброму улыбнулся, поднявшись со стула. Его улыбка так похожа на улыбку Хосока. Ну, ясно дело, Хосок — тоже его сын, и он взял от отца больше, чем сам Чонгук. — Доброе утро, — мужчина подошел к парню и протянул тому руку для рукопожатия, — ты такой взрослый… — он говорит это с некоторой жалостью, может быть, это жалось та, что он оставил свою жену с Хосоком и Чонгуком одних в давнее время, — Я надеюсь, ты не станешь обижаться на меня… — Чонгук его уже не так слушал, — Кстати, где Хосок? — мужчина поворачивается к своей супруге и та лишь вскидывает брови, наверное, вспоминая. — Сок-ки на работе! — голос у Гука дрогнул от того, как он назвал своего брата. Мама на него странно посмотрела, а отец несколько удивленно — Чонгук оказался резок и мягок одновременно. А потом, не объясняя всей ситуации, парень сбегает к себе в комнату, где достает из копилки наличку, а потом убегает из дому, решая осуществить свои планы, над которыми он плакал ночью.       Чонгук немного огрызнулся, когда водитель что-то начал говорить ему про маршрут. Потому что если Чонгук сказал строго прямо к госпиталю, значит так оно должно и быть. — Заправляться нужно было раньше! У меня брат в больнице умереть может в любой момент, — агрессивно выплевывает Чонгук, а потом внезапно поникает, произнося совсем тихо: «Хосок». Водитель лишь выдыхает и жмет на газ, иногда посматривая на навигатор, который указывает ему нужную дорогу.       Все пятнадцать минут езды и двадцать минут в пробке Чонгук молчал, уткнувшись лбом в свои руки, поставленные на острые рельефные колени. Водитель иногда поглядывал на расстроенного и практически раздавленного в лепешку пассажира, который чуть было не заплакал из-за трека, который крутили по радиоприемнику. А потом по салону раздавались надрывные всхлипы, которые парень пытался отчаянно заглушить, запихнуть глубоко в себя. Он даже не замечает того, что они уже приехали и продолжает скулить себе в ладонь из-за всего того гребаного мусора в голове. — Мы приехали, мистер, — кашлянул водитель, — иди уже. — А деньги? — встрепыхнулся парень, сразу же выпрямившись и отстегнув ремень. Он вдруг начал озабоченно рыться в своем рюкзаке в поисках налички, которую закинул туда. Но водитель остановил того. — Купи на эти деньги что-нибудь своему брату, я думаю, ему лучше сейчас увидеть твою поддержку в материальном плане тоже, так что просто сваливай отсюда, — тот смеется с испуганного выражения лица Чонгука, но тот вдруг начинает очень быстро и часто извиняться перед таксистом и благодарить его, а потом неуклюже покидает салон, захлопывая дверь машины. Водитель посмотрел вслед убегающему к зданию парню и, дождавшись, когда тот скроется за дверьми госпиталя, отчаливает от остановки и вбивается в дорожное течение.       Чонгук пролетел мимо поста, вспоминая на бегу номер палаты, но его зацепила одна медсестра, которая все же уломала его хотя бы представиться и назвать имя того, к кому он направляется. И ей совершенно непонятна эта мученическая боль на лице парня, который еле-еле выдавливает из себя сначала свое имя, а потом «Чон Хосок». Ну, конечно, откуда ей знать, что Чонгуку больно становится при произношении самого красивого имени на всем белом свете — имени своего любимого брата. — Оу, молодой человек, его недавно привезли с операции, и я не думаю, что врач разрешит тебе посетить его прямо сейчас, — девушка поправляет свой халат и немного сожалеюще смотрит на Чонгука. — Но мне нужно прямо сейчас! — парень не замечает за собой, как хлопает ладонью по столу на посту, а потом начинает стонать от боли в груди — его сердце слишком быстро и больно бьется, заставляя Чонгука вновь и вновь вспоминать отчаянный взгляд своего брата и то чертово раздражение. — Молодой человек, прошу прощения, но мы серьезно не можем впустить постороннего человека в палату к пациенту, которого совсем недавно привезли с операционного стола, — пытается все же доказать тому медсестра, а потом ее взгляд поднимается на приближающегося главного врача, который только что вернулся из процедурного кабинета, — ну и что мне с ним делать? — О, мистер Чон, верно? К сожалению… — мужчине просто затыкают рот грубым толчком в плечо. — Он мой брат, и я хочу увидеть его прямо сейчас! — вскрикивает Чонгук и растирает новые слезы по своему лицу, ловя лишь взгляды недопонимания и некоторой неприязни.       Главврач лишь глубоко вздыхает и прикрывает глаза, сводя густые брови к переносице, — Хорошо, только не буянь! Его перевели в другую палату, выдай ему халат, — он кинул короткий и хмурый взгляд на медсестру, которая тут же пошла к шкафу, — и пойдем с тобой. К твоему брату.       Чонгук несказанно рад этому и в это же время опечален тем, что тот, скорее всего, не услышит его. — А он всё еще в коме? — вдруг интересуется Гук, накинув на свои широкие плечи медицинский халат. — Нет, но из-за наркоза он не будет реагировать на тебя в ближайшую пару часов. И его вечером заберут еще на одну операцию, я думаю, он просто не успеет очнуться, как снова уснет. Не могу точно сказать, с какой периодичностью его будут увозить в операционные, но в ближайшие две недели ему будет, так сказать, все равно на тебя, организм не сможет быстро восстановиться от такого бешеного графика, зная, сколько у мистера Чона повреждений, — заключает врач и вызывает лифт, в который заходят только они вдвоем. — Вообще он не будет слышать меня? — Чонгук сжал челюсти, когда врач подтвердил это.       Хосок был до ужаса бледным.