San Diego: you're like Robecca Steam

      Хосок поблагодарил Чонгука.

***

      Прошло еще некоторое время и Хосок окончательно пришел в себя. он видит, он слышит, он может шевелить своими конечностями, которые никак не потрепались во время аварии, может говорить, и все, вроде бы, неплохо.       Мать так и не навестила его, но отец пришел на прошлой неделе еще раз, чтобы просто поговорить о самочувствии и узнать, как они поживали до его приезда. Хосок не был многословным, но сказал, что вполне себе хорошо. Только вот он не упомянул про отношения с Чонгуком, чтобы не расстраивать отца в плане разлада между братьями. Он сказал, что Гук милый и ответственный парень, но они мало общаются, так как у всех своя работа и хлопоты. — Кем работает Чонгук? — еще раз спросил отец, взглянув на Хосока, который едва сдержался, чтобы не закатить глаза или шикнуть, потому что он не железный (хотя, в некотором отношении…) и настолько долго он не может выносить эту персону. Мужчина лишь улыбнулся и вскинул брови. — Заведующий крупной гостиницы, — кивнул коротко, еле заметно Хоби и выдохнул, — у него бизнес, можно сказать. — О, — удивился Минджун, скрестив пальцы рук между собой, — а ты кем работаешь? — Я… — парню явно нечего ответить, но лучше уж правда, чем врать собственному отцу, которого он не видел практически всю свою жизнь, — Я зарабатывал в интернете, потом решил устроиться в Сан-Диего, чтобы работать с бумагами, но… Как видишь, не получилось. — Хосок посмеялся тихо, и в его глазах мелькнула капля отчаяния, но он быстро собрался. Всё же, все еще впереди, если он сможет выходиться…       Медперсоналу стало легче справляться, поэтому они больше не нуждались в сиделке для Хосока, но не стали запрещать Чонгуку приходить снова и снова, чтобы проводить половину своего дня вместе с братом. Тот обычно либо спал, либо игнорировал Чонгука, лишь иногда с шипением отвечая на какие-то вопросы. Но чаще всего он просил его заткнуться, потому что Чонгук много говорил. Чтобы, наверное, Хосоку было не скучно. Он пересказывал какие-то фильмы, потом говорил, как живут родители и о всякой ерунде, о которой можно сразу забыть.       Но несмотря на яркое недовольство Хосока, Чонгук продолжал приходить к нему либо каждый день, либо через день. В итоге, старший привык к этому и не стал обращать особого внимания, а позже, через неделю, он понял, что тот просто невменяем, и стал давать себе слабину и разговаривать с ним. — Если ты думаешь, что я разговариваю с тобой, потому что мне хочется, то ты очень сильно ошибаешься, — один раз сказал Хосок перед тем, как попросить задернуть жалюзи и уснуть. Но на самом деле Хосок не понимал, что он чувствует.       Он знает, что Чонгук ему нравится, но он так отчаянно запирает это в себе и не хочет признавать свое слабое, но нарастающее влечение к его брату, который, можно сказать, заставил его погрязнуть в своем расстройстве и даже причислил его к числу виноватых в этой аварии.       Да, может быть, ему нравилось слушать этот голос, может быть, ему нравилось слышать короткие смешки Чонгука и также нравилось то, что тот помогает ему справляться со всем этим дерьмом. Нравилось, когда тот включал какую-либо музыку, раз уж его голос такой «мерзкий». Но Хосок упрямый. Он не станет признаваться даже самому себе, что он, может быть, влюблен. Это несправедливо даже к самому себе, но он думает, что ему будет легче.       У Хосока есть основание, почему он так себя ведет: Чонгук чуть не лишил его жизни. Не в этой аварии, здесь же он наоборот пожертвовал свою кровь (что как раз смущает Хосока, ведь в нем течет кровь Чонгука, как бы глупо это не было. Ну и еще одна вещь, которая смущает его — они кровные братья), а в детстве, когда он притащил змей домой, а сам свалил в свой летний лагерь.       Ощущение заблуждения слишком раздражает Хосока, и тот хочет пойти по пути безразличия к своему брату и выбрать «верный путь», но куда эта тропинка приведет парня, он не знает.       На следующий день лил дождь, и Хосок уже обрадовался, что останется один в палате без назойливого брата, сможет отдохнуть и подготовиться к более важному моменту в его лечении — новые процедуры на позвоночник, на голову и ноги, в частности, на протез. Ему нужно начинать обхаживаться, привыкать и усердно трудиться, чтобы снова иметь возможность ходить и сидеть на мотоцикле. Ну или хотя бы просто иметь возможность пришибить своего брата чем-нибудь, и вот железка, что продолжает его ногу, как раз подходит. Сплошной плюс.       Только все его планы об отдыхе рушатся, когда в палату заходит Чонгук с немного мокрыми волосами и плечами на толстовке. Он выглядел, как обычно — просто, но как-то по-богатому. Был похож на успешного мужчину, и не то что бы Хосок завидовал ему, — нет, ему просто не нравилось это. Конечно, это круто, иметь кучу денег на счету и быть успешным в своей работе, но Хосок просто не знает, как взаимодействовать с такими людьми. — Привет, — тихо сказал Чонгук и опустил свою сумку на тумбу рядом с дверью, а сам двинулся в сторону кровати Хоби, который через себя угукнул что-то в ответ, — у тебя все хорошо? — Ты спрашиваешь меня об этом каждый день, — Хосок остается спокойным, немного приподнимаясь, чтобы быть в боле-менее сидячем положении, — каждый чертов раз, когда ты приходишь. И каждый раз я говорю тебе «могло быть и лучше». Так зачем ты спрашиваешь меня об этом снова, если мой ответ все равно не изменится?       Чонгук немного потускнел, — Ну, Хосок, не разводи муть на пустом месте. Я твой брат и я волнуюсь за тебя, и если бы я не ходил к тебе, так приходила бы мама и делала бы то же самое, — он говорит очень спокойно, но его голос все равно не был ровным, как бы хотелось Чонгуку. — Но ты мне не мама, — Хосок смотрит на того устало и всем своим видом говорит, что не рад его компании. Но внутри что-то сворачивается и так становится неприятно, когда он начинает думать, что Чонгук для него — пустое место. — Это верно, я твой брат, — Чонгук вскидывает брови и усаживается удобнее. — Давай поговорим о том, что в скором времени настигнет тебя и… — Я не хочу, — отрезает Хосок, переводя взгляд на свою руку, на которую ему должны в скором времени сделать последнюю операцию, по всей видимости, — я не хочу с тобой говорить ни о чем, что меня ждет дальше. Я все прекрасно знаю и без тебя. Я думаю, медсестра мне поможет. Ну и в конце концов, ты мне не нравишься, я тебя терпеть не могу, и ты это знаешь. Но ты все равно приходишь сюда каждый день и делаешь так, чтобы я копил и копил эту злость, чтобы в итоге сорваться на тебя и сделать в сто раз хуже, чем я могу. Ты уже успел мне показать, насколько сильно ты любишь меня, когда тебе было одиннадцать, и я тебя прекрасно понял. Никогда в жизни не забуду, мне хватило. И я не хочу иметь дело с тобой. Так что ты знаешь, что тебе сейчас нужно сделать.       Чонгук молчит. Он не ожидал, что Хосок прямо сейчас выгонит его просто из своей жизни. Если бы у него в руках что-то было, то эта вещь бы точно вывалилась из рук и упала на пол в палате. Это не столь и приятно, причем слышать от любимого человека неприятно вдвойне. Хотя, в этом и есть доля правды, но Чонгук все равно уходит в осадок от этих слов. Ему нужно было быть на чеку, он ведь знает, что Хосок такой по своей натуре и он помнил все, что он говорил ему до этого момента. В голове теперь гудит. Будто ему выцарапали в мозгу «Ты мне не нравишься» и теперь он не может оставить этой мысли.       Чон поднимается со стула. Ему ничего не остается делать, кроме как уйти отсюда и больше не возвращаться. Он ничего не говорит в ответ и не слишком быстро подходит к двери, забирает свою сумку и выходит. Хосок не должен видеть его слез — вот, что вывел для себя в данный момент Чонгук.       А Хосоку становился просто некомфортно. Он вновь не понимает себя, и это потихоньку выбивает мужчину из колеи. Чон не может разобраться в своих чувствах к брату и от этого его голова начинает болеть. А на сердце тяжело. Да, он его ненавидит. Да, Чонгук сделал ему очень больно в детстве и оставил огромный след на психике. Но Чонгук был привязан к нему, а Хосок к нему, только сам не замечал этого раньше. И сейчас тоже пытается не видеть этой связи между ними. Они братья — единственная нить, которая должна связывать их.       Хосоку нравится его брат, в нем много хорошего, даже несмотря на гадкий характер. Он волнуется за него, он пожертвовал свою кровь для Хоби и полностью оплатил все счета, которые выдали их семье врачи. Но он путается в себе и просто не может принять. Ему тяжело принимать.       В голову врезаются неприятные мысли, и парень начинает потихоньку угнетать себя. Снова. Он знает, что сейчас доведет себя до точки невозврата и снова увидит этих холодных склизких змей. Снова будет долго плакать и кричать от страха перед своими галлюцинациями. Просто потому что он боится принять тот факт, что ему нравится собственный брат.

***

      Чонгуку хочется повеситься. Но, нет, он не будет этого делать или как-то по-другому пытаться покончить с собой. Хосок будто сверху бетонных плит кладет еще одну такую же, только тяжелее и намного больше. Отчего у парня колени подкашиваются, он срывается на бесполезные слезы, которыми не в силах совладеть. Чонгуку уже не развернуться и не убежать, он так далеко зашел, что либо продолжать свой путь свободного человека, либо вновь прибежать обратно, к своему брату, который его, черт, ненавидит. Отвергает. Унижает. Унижает перед самим собой. Но что-то странное висит над всем этим, что Чонгук мог назвать бы заблуждением.       Парень резко обращается к своим воспоминаниям из фильмов, которые он когда-либо смотрел. И если все сводится к взаимной любви, то это так чертовски неправильно. Хосок поступает жестоко и неверно, пытаясь защитить самого себя. Или же загнать в клетку с внутренним животным, которое вот-вот разорвет его душу на куски.       Чонгук вновь сидит в своей комнате и хватается любой раз за живот, когда его желудок скручивает от голода. Или когда он переедает и его желудок пытается вытолкать все обратно. Он смотрит на второй ярус кровати, то есть, на его балки, на которых держится матрас. Можно сказать, что матрас, который виден в промежутках между полосками дерева, служит ему потолком. И в память врезаются всякие куски воспоминаний, насколько мизерно прогибаются эти полоски дерева под весом Хосока. Куски воспоминаний о том, как редко, но так забавно одеяло спадало со второго яруса и Хосок бубнил первые пару секунд, а потом спускался за ним, даже не пытаясь попросить Чонгука, который практически не спит ночами, уделяя сну время после обеда или же с шести по десять. Почему-то вспоминает то, как один раз его брат упал сверху, неловко ударившись плечом, но, слава Богу, ничего себе не сломав. Вот тогда Чонгук понервничал.       Чонгук плачет две ночи подряд из-за своей безысходности, при этом удосуживаясь часто будить родителей, но в то же время не рассказывая им ничерта. Ему так ужасно стыдно и тоскливо, а еще некомфортно и до жути тяжело. Тяжело испытывать все те теплые, пылкие чувства к Хоби, который сейчас в госпитале и испытывает немало проблем. К своему, еще раз, брату, и еще раз — который хлестко ударяет Чонгука по лицу, пытаясь привести в чувства, но лишь выбивает из колеи сильнее, чем Чонгука выкатило самого по себе.       На утро он вставляет в уши наушники и включает альбом с акустическим исполнением, под который засыпает спустя пару дней мучений и с обезвоживанием. Он взрослый человек и, конечно, должен понимать, до чего он себя доводит. И он серьезно понимает все. Когда он проснется, он точно возьмется за себя.       До конца отпуска не так уж много и времени осталось — трое суток, за которые Чонгук совсем ничего не успеет принять насчет того, что ему нужно воспроизвести со своим братом. Точнее выразиться, он не успеет собраться с мыслями, чтобы исповедаться. Но он успеет сходить в церковь, где поставит свечу за здоровье его семье и постарается простоять службу. — Чонгук, — к парню подходит отец, когда тот одевается более сдержанно и уже собирается уходить из дома, — что с тобой происходит? — мужчина рассматривает потерянное лицо Гука, который был не подготовлен к такому вопросу. — Ну, — на чистоту, парню страшно говорить о том, что творится между ним и Хосоком, поэтому… — мне немного нездоровится сейчас, но ты не волнуйся, я взрослый и смогу все уладить.       Чонгук глупо улыбается и закрывает дверь за собой, торопливо спускаясь по лестнице вниз, а потом направляется в гараж.

***

      Чонгук сейчас сидел в своем рабочем кабинете и теребил ворот водолазки, которая немного покалывала. Она не вязанная или не такая уж и теплая — обычная, классическая, но у нее такой ужасный материал… Либо уже Чонгук начал накручивать и его тело само воспроизводит такие ощущения, которые ничего хорошего не сулят.       Около четырех вечера ему поступил звонок на мобильный, и ему пришлось переключиться на вторую линию. Номер, естественно, незнакомый, но лучше ответить сейчас, чем потом забыть из-за навала дел, с которыми сейчас возится Чонгук. Вдруг что-то важное. — Алло, здравствуйте, мистер Чон Чонгук, верно? — произносит женский голос по ту сторону трубки. — Да, верно, с кем имею дело разговаривать? Хотя, приступайте сразу к делу, у меня не так много времени… — он начинает заговариваться, но тут же замолкает, когда ему говорят, что это из больницы, — Что случилось? — Мы думали, что вас не стоит тревожить из-за единичного раза, потому что так решил врач, но вчера Хосоку делали повторную операцию на руку, а буквально после того, как он отошел от наркоза, у него случился еще один приступ. И, к сожалению, сегодня ему было тоже не очень хорошо. Он уже беседовал с психотерапевтом, но тот нам ничего не смог объяснить, лишь подтвердил старый диагноз, который ему ставили около семи лет назад. Я думаю, вам стоит навестить его, он безоговорочно нуждается в вашей поддержке.       У Чонгука дыхание сперло. Он резко положил ручку на стол и оперся локтем в ту же столешницу, придерживая свою голову пальцами. — Так. Я могу приехать в любое время, да? — спрашивает еще раз Чонгук, зная ответ прекрасно. Но будто он боится. — Сегодня лучше до шести. Потому что у него будет сеанс с врачом, а потом ему придется отдыхать. Также меня просили передать, что некоторые процедуры были перенесены из-за его нестабильного психического состояния, — произносит монотонно девушка и все же в конце она тормозит, будто бы собираясь с силами. — Я скоро подъеду, — Чонгук кашляет в ладонь, отрывая от своего уха телефон, а потом прикладывает обратно, — спасибо, что оповестили. — и затем скидывает.       В салоне немного душно, слишком холодно в вестибюле госпиталя и слишком воняет медицинскими препаратами в неотложке, через которую Чонгуку пришлось даже пробежать, чтобы попасть в лифтовый холл и затем — на нужный этаж, где был размещен Хосок. Он поздоровался с каким-то медбратом, который, кажется, присутствовал в тот день в процедурном кабинете, когда он сдавал кровь, а потом сразу повернул на пост, где жестом руки отсалютовал врачу-дежурному, и та немного приподняла уголки губ, сразу же узнав частого гостя. — Вы достаточно быстро добрались, — та поправляет свою короткую стрижку и протягивает тому халат. — Пробок на улице не было, спасибо еще раз, — парень накидывает на свои плечи больничный халат и кивает девушке, направляясь в нужную сторону. И только перед входом в одиночную пустую палату он понимает, насколько траурно и пугающе выглядит. Несмотря на свою ухоженность, он стал заметно худее и бледнее.       Хосок лежит будто полуживой и его лицо было заплаканным. Чонгук не может сказать, что тот плачет прямо сейчас, но хрустальные слёзы блестят в свете тусклой лампы на рядом стоящей тумбочке. А на улице хлынул ливень и все стало мрачно-серым. Только тусклые, но все еще, мать его, рыжие волосы Хосока смотрелись так ярко на фоне всего. — Чонгук, — вдруг произносит тот, поднимая взгляд, у него красные глазные яблоки, — уйди, ради Христа… — Хосок, — Чонгук опирается ягодицами о тумбочку, которая была рядом со входом в палату. Он недолго молчит, а потом понимает, что ему все еще нечего сказать.       Мужчина поджимает к себе не пострадавшую ногу и отворачивает голову. Чонгук ведет робким взглядом по телу того, и видит, что гипса на руке не было, но та выглядела немного безобразно. Голова все так же выбрита лишь наполовину, и это смотрелось немного странно, не свойственно натуре старшего. Тот глотает свои всхлипы и затыкает рот рукой, оставляя Чонгука в стороне. Он сдается перед самим собой и, чёрт, да, он слушает его. Просто готов послушать, что он скажет. Но Гук молчит, заставляя погружаться в свои мысли, которые какой день подряд терзают его.       Чонгук подает голос лишь спустя некоторое время, которое казалось нескончаемым, — Хосок. Я знаю, что ты продолжишь отвергать меня, но мне стоит сказать тебе это прямо. Чтобы ты услышал, как мой голос надрывается. — Гуки, — Хоби никогда не называл его так. — Я, — он на первых словах задыхается, — знаешь, как я волновался за тебя и все еще продолжаю это делать? Я волновался за тебя все время. С тех пор, как ты набил мне мое уродливое лицо. Только тогда я понял, что я был совершенно не прав. И мне так жаль, черт возьми, — он всхлипывает, прикусывая губу, — мне трудно. Трудно справляться со своими чувствами к тебе. Ты знаешь, что я отношусь тебе не как к брату и… Это происходит уже на протяжении долгого времени. Я понял, насколько я глупо поступил, когда пытался поцеловать тебя тогда в прихожей, а ты просто попал из-за этого под дождь, решив сбежать. Ты ведь знаешь, что я пожертвовал свою кровь, чтобы тебя сумели прооперировать и сделать переливание? И то, что все время, пока ты был без сознания, я сидел рядом с тобой и плакал, как дитя, потому что мне было страшно, что ты просто не очнешься? — он замолкает, решая уступить слезам, которые сейчас высвободятся и дадут ему слово.       Хосок повернул голову к Чонгуку, который кусал свои пальцы и нервно смотрел на часы.       Чонгук продолжает через три минуты и семнадцать секунд: — Ты так напоминаешь мне Ребекку Стим, — он грустно усмехается, переводя свой стеклянный взгляд на парня, который продолжал смотреть на того. — Что? — он вдруг приходит в себя, и Чонгук поднимается с тумбочки, решив пройти ближе к тому и опуститься на матрас. — Ты как Ребекка, — он смотрит влюбленно и с сожалением, — тебя собрали по кусочкам и твоя нога… — он перевел взгляд и сжал челюсти, — Хосок.       Хосок стряхивает свои отросшие волосы с глаз и продолжает смотреть прямо в глаза, и Чонгук, на удивление, видит там лишь свое отражение вместо гнева и ненависти к своей персоне. — Что? — Я люблю тебя. — Чонгуку стыдно и его кончики ушей краснеют. Он смотрит пристыженно на Хосока, который так резко изменился в его глазах.       Только Хосок нисколько не изменился и даже не смягчился в выражении лица. Он лишь смотрит забыто на Гука и редко моргает, будто пытается запомнить все черты Чонгука по новой. А тот, в свою очередь, провел своей ладонью совсем невесомо по бедру Хоби, накрытым одеялом, и взял того за холодную руку, ощущая, как тот сжал его ладонь в ответ. Только… — Уходи.