San Diego: you're like Robecca Steam

      Чонгук касается влажными от слез губами костяшек руки Хосока, пока тот выжидающе смотрит на того. Ему ужасно больно, но он не может уйти просто так, когда его брат вот так позволяет касаться его рук и, о, чёрт, Гуку приходит уведомление на телефон. — Убирайся отсюда, — шепчет Хоби, закрывая устало глаза, накрывая сверху своей ладонью, которую вырвал из руки Чонгука, а тот продолжал смотреть на старшего с сожалением и той самой любовью, с которой смотрят друг на друга герои какого-нибудь сериала. — Я так не могу, — Чонгук резко поднимается с матраса, со всеми усилиями отворачивая голову, — Хосок, я так не могу.       И Хосок жмурится еще сильнее, когда слышит слабый хлопок двери.

***

      Хосоку исполняется двадцать семь, и это первый его день рождения, в которые его поздравляют лишь врачи. И отец, который помог ему опуститься в инвалидную коляску, чтобы теперь он мог передвигаться по больнице и проходить процедуры, которые ему назначили.       Его рука более-менее зажила, а ключица его меньше и меньше тревожит с каждым следующим днем. Каждый из них Хосок проводит в одиночестве. Утром — врачи, остальная часть дня — его мысли, которые то внезапно появляются, то так же неожиданно пропадают, освобождая место новым, еще более страшным и угнетающим.       Буквально пару дней назад ему сделали пару процедур на голову и рентген, чтобы удостовериться еще раз в том, что пластина прижилась и все в порядке. И теперь его оставили в покое, прося лишь одного — посещать процедуры, от которых зависит его дальнейшее состояние.       Врач хвалит его, что его уцелевшая нога работает и он способен шевелить пальцами и сгибать в колене, чувствует голеностопный сустав и тазобедренный тоже. И говорит не беспокоиться насчет его протеза. Он тоже «прижился» за то время, когда Хосок еще находился в горизонтальном положении, и его уверили, что у него получится встать на ноги и привыкнуть к своей новой ноге. Хосок сильный. У Хосока получится. Должно получиться. Они сначала попробуют с некоторыми установками и техникой, а потом, если они им не понадобятся, будут пробовать с костылями. Может быть, Хосок привыкнет к этим изменениям к своей выписке и сможет передвигаться с костылями, уже не обращаясь к коляске. — Ну а если ты будешь тщательно следить за своим здоровьем и будешь тренироваться, то уже через полгода будешь ходить свободно, — говорит ему врач, когда у Хосока забирали капельницу и говорили о скором начале его новых процедур.       А мужчина просто кивал тому в ответ и вновь погружался в свои мысли, которые были полностью посвящены его гребанному брату. Который около двух недель назад признался тому, сказал прямо в глаза, заставил чувствовать себя последней тварью. Заставил почувствовать боль в груди, которая с каждым разом нарастала и иногда Хоби не получалось подавить это, отчего он сидел на кровати и беззвучно плакал, лишь плечи его дрожали, а белое лицо становилось порозовевшим от прилива крови к впалым щекам, от напряжения, которое он получал с каждой эмоцией, посетившей его лицо.       Теперь Хосоку непонятно, кого ему ненавидеть: себя или Чонгука? А он теперь ведь серьезно больше не приходит и не раздражает рыжеволосого своим спокойным голосом, который иногда так часто скакал из-за испытываемых эмоций, страха и трепета. Не включает музыку, не задумываясь о переводе, который иногда ранил Хосока, но тот реально не думал об этом. Не плачет, даже просто рядом не дышит.       Хосока настолько накрыло апатией и странной задумчивостью, что он уже не кричит от того, что он видит. Он смотрит на этих тварей и вскидывает брови, понимая, что это не так уж и страшно, по сравнению с тем, что творится у него внутри. Из-за чувств. Вот что страшно, так это то, насколько быстро Хосок способен выгореть из-за того, что так долго прятал в себе. И он уверен, что не способен потушить этот пожар.       Ему нужно привести свои мысли в порядок, себя в порядок привести, вспомнить, что это не конец его жизни. Но он будто зависает между измерениями и не может сдвинуться. Потому что у него нет того, с кем можно это сделать — продвинуться вперед и освободиться от всего груза, который висит на нем с его подросткового возраста. И даже если есть, то он уже начертил линию между ними, и его берет дрожь от своей безысходности и глупости.       На руках все еще остается ощущение рук Чонгука, и иногда Хосоку так хочется, чтобы его тепло было постоянно рядом, чтобы он мог согреть его вечно ледяные руки в своих. А тот легкий поцелуй ворошит все его внутренности, и бабочки, которые уже потихоньку гибнут в желудочном соку, начали шевелить своими крыльями, пробивая на тихий усталый стон. Хосок смиряется с тем, насколько он противоречив и с тем, что в его лице скрывается еще несколько персон, которые так любят сменять друг друга, не спрашивая разрешения Хосока, ставшего безвольной куклой, которой манипулируют, а он просто не способен взять себя в руки и крикнуть на них всех, чтобы успокоились и закрылись там, откуда вылезли.       А потом его навещает мама, которая тут же расплакалась, завидев изменившегося Хосока. Она просидела с ним около четырех часов, расспрашивая о всем, что ей в голову взбредет, и даже вспоминает то, о чем ее сын долгое время не рассказывал. Он с глубоким вздохом признался ей о галлюцинациях и своих волнениях. Но снова молчит о Чонгуке. — Господи, Хосок-и, — она берет его руку в свою, и мужчина невольно замечает, что руки Чонгука такие же теплые, как мамины, но в это же время они такие разные: насколько Чонгук тактилен к таким действиям, какая у него грубоватая кожа и тонкие пальцы с аккуратными ногтями без всякого маникюра. Но руки этой женщины ни с чем сравнить нельзя — это мамины руки, и с какой заботой она держит сейчас ладонь Хосока — также бесценно. — Мама, со мной все в порядке, — правда, он стремительно идет на поправку, но какой тайфун у него внутри — вот здесь сказать ему нечего, и он не говорит, спокойно улыбаясь со своей привычно милой натяжкой. — Мы все беспокоимся за тебя, и все с нетерпением ждем тебя дома, — говорит та, поглаживая тыльную сторону ладони пальцами, а потом глубоко вздыхает, — я не знаю, как ты отреагируешь на мой следующий вопрос, и, судя по тому, как долго ты скрывал от меня свои страхи, как ты не любишь делиться своими новыми переживаниями, но, все-таки, что происходит между тобой и Чонгуком? Каждый раз, как он приходит от тебя, он начинает бойкотничать, злиться, потом плакать или просто задерживаться на работе днями. Все в порядке? Вы не ссоритесь?       Хосок плотно сжал губы и моргнул пару раз. Что ему отвечать, если же не молчать? Он посмотрел на свою маму с беспокойством, а потом просто выдохнул, может быть, говоря этим, что он не готов к этому вопросу и у него нет ответа на него. — Мама, — начинает он, и только через пару секунд анализа, он понимает, насколько дрожащим голосом он сказал это, — нет, мы не ссоримся. У него проблемы на работе, может быть, он упускает что-то, пока находится у меня в палате и… — Но он уже больше двух недель не ходит к тебе, и он даже не поздравил тебя с днем рождения! — негромко восклицает та и Хосок полностью теряется. — Мама, хватит, — отрезает тот, когда она уже была готова продолжить, — если у нас не все хорошо, то вас это явно не касается, окей? — Окей, извини, — та смотрит на него еще немного с удивлением, насколько стал резок ее сын, а потом смягчается в выражении лица, опуская взгляд. — Кстати, как Хикари? — вдруг вспоминает про свою кошку Хоби, на что мама немного улыбнулась. — Живая, тоже скучает. Кстати, ей понравился твой отец. Все еще не могу привыкнуть к ней и к тому, что ты назвал ее так, — кажется, мужчина видел блеск в ее глазах. На лице у миссис Чон расцвела смущенная улыбка. — Хилари и Хикари, — усмехается Хосок, — всего лишь одна буква. — Точно, — та усмехнулась, будто позабыв о том, что пару минут назад атмосфера была ужасно давящей.       Они немного поговорили после, а потом все же женщина решила, что Хосоку нужно отдохнуть.

***

      Через неделю, о боже, как его достало это время, Хосок в очередной раз погрузился в свои мысли, которые были посвящены Чонгуку, а не лечению. Он сидел на кровати, стуча ногтем по своему протезу и сверля дырку в двери, будто ожидая его. А ему бы хотелось, чтобы Чонгук пришёл. Он скучает. Сейчас Хосок понимает, что это было чертовски глупо — отвергать то, с чем ему все равно не справиться. И он принимает то, что он влюблён тоже.       Мама любезно принесла мужчине его мобильник с зарядным устройством, чтобы он мог держать с ними связь на тот случай, если они все слишком заработаются и не смогут прийти навестить. После полной зарядки Хосок понял, что забыл, как работают некоторые приложения и как устроен весь интерфейс. Он посвятил первые десять минут на то, чтобы разобраться, что здесь и к чему, а потом, все же, подключается к больничному интернету и заходит в социальную сеть, в которой были несколько чатов с друзьями и его семьей. Диалоги с друзьями были завалены кучей сообщений, и когда Хосок проверял каждый — он просто устал читать это все. А потом ему позвонил один из знакомых, увидев, что он в сети. Они обменялись парой слов, немного посмеялись с ситуации и тот, что был по другую сторону трубки, уже намеревался выпросить у того адрес больницы, но Хосок послал его, сказав, чтобы тот не занимался ерундой. Также Хосок нашёл сообщения от человека, что принимал его на работу. Сначала это были сообщения, говорящие о том, что его заявку на вакансию должны отклонить из-за того, что он проигнорировал последние собеседования, а затем он наткнулся на последние сообщения, где ему желали скорого выздоровления.       Появился новый контакт — его отец, который успел отправить ему пару сообщений и какую-то аудиозапись. Диалог, подписанный как «семейный чат», был пуст по содержанию, а диалог с его братом полностью пуст. Не считая того, что они перекидывали друг другу какие-то вложения три-четыре года назад. И, наверное, будет очень странно, если Хосок прямо сейчас напишет ему.       Хосок решает подождать. Обдумать то, что он хотел сделать, и вновь вернуться к тому выводу, что он не смог убежать от своих чувств и сейчас, если не прекратит побег — он просто захлебнется в своих противоречивых словах, поступках и перегорит настолько, что ему уже ничего не поможет. Он заходит в окно с сообщениями от папы и решает познакомиться с материалами, которые были ему скинуты. Зачем он скидывает ему всхлипы Чонгука, который, походу, находился в ванной комнате?       Хосок теперь не хочет чего-то ожидать и так, вновь не отдавая себе должного отчета, открывает диалог с Чонгуком который являлся заброшенным. Хосок приезжай, пожалуйста 13:32

Чонгук ? ладно 14:58

      И только через пару минут Хосок понимает, что он переступает через все свои поставленные принципы и уже не пытается искать в себе агрессию, чтобы оградить себя от брата. И если он недавно думал, что не сможет стереть эту черту, которую сам же нарисовал, то он только что ногой смел какую-то ее часть. Теперь в ней есть просвет. Это странно, для Хосока странно. Как он ведет себя. Аура будто меняется и заставляет чувствовать дискомфорт, но это того стоит.       Хосок позвал Чонгука, снова оказавшись неподготовленным. В его «инвентаре» есть только действовать без словесного объяснения. Чем он, конечно, и воспользуется. Смешно? До невозможного.       Чонгук приезжает только в восьмом часу вечера, когда его рабочий день заканчивается. Ведь теперь Хосок — тот человек, за которого не стоит переживать, как за своего ребенка или что-то типа этого. Зачем срывать свои планы из-за того, кто прогнал тебя в то время, когда ты признаешься в любви? Но Чонгуку все равно было стыдно за это, Хосок его ждёт с двух часов дня. Он все еще не понимал, зачем Хосок позвал его, после того, как сказал не появляться здесь и причем спустя приличное количество времени. — Привет? — произносит тихо Чонгук, закрывая дверь за собой. Хосок смотрит в окно, все также продолжая сидеть на кровати, приобняв свое колено. А потом мужчина повернулся к Чонгуку, который немного смущенно продвигался к кровати, на которой находился Хосок. Стулья у него из палаты забрали, так как у одной женщины, которая совсем недавно появилась в их отделении, было несколько детей. Поэтому Чонгуку придется сидеть на матрасе, вот так вот близко к своему брату. Тот лишь кивает на его неуверенное приветствие, — Что-то случилось? Перенесли процедуры или нужно выкупить какие-то препараты?..       Он не успевает договорить, как взгляд Хосока изменяется, как и первая его эмоция превращается с безразличия на смешанное с недоверием отношение. Хосок смотрит совершенно не так, как он обычно делает это и Чонгук немного теряется. Во взгляде старшего плещется испуг и, если это не галлюцинация, увлечение. А это не галлюцинация. Его грудь практически не двигается, будто он не дышит, но Чонгук перестает думать об этом, когда рыжеволосый выдыхает и рукой забирает свои отросшие волосы на правой стороне его головы за ухо.       И Чонгук дергается, когда рука Хосока опускается на его скулу, потому что этот жест был похож своей резкостью на размах для пощечины, но если бы он знал, с каким трепетом Хосок опустит свою ладонь на лицо Гука, то, наверное, он не стал бы так смущать и самого Хосока, которому тут же стало не по себе. Он копирует взгляд брата и смотрит практически так же, только он удивлен и озадачен. Смотрит с вопросом, но опускает свою руку поверх чужой, и сжимает ее, потому что скучал по этому жесту.       Хосок выдохнул устало еще раз и его губы стали дрожать, пока он не сжал их, наверное, от понимания того, что через все свое «хочу» он не в силах сделать этого прямо сейчас. Непривычно и страшно. Но Хосок не отводит взгляда, хоть ему ужасно стыдно перед Чонгуком, в котором загорелась надежда.       Его рука скользит к выбритому затылку Чонгука и парень путается пальцами в тех волосах, которые спадали с макушки и прикрывали короткие. Чону не так уж и удобно, отчего он немного меняет свое положение тела, хотя отличий не особо и видно. А потом, закрыв глаза на пару секунд, он подается вперед, обхватывая лицо Чонгука обеими руками, и вжимается своими губами в сухие губы Чонгука, заставив впасть того в ступор от этого неожиданного действия. Ведь тому явно казалось, что это было той самой дальней и невозможной мечтой, до которой ему нельзя дотянуться. Но она сама дотянулась до него.       Чонгук не успевает опомниться, как Хосок перестает делать это и прижимается своей щекой к шее Гука, обнимая за плечи. Руки Чонгука в ответ скользят по ребрам Хосока и заключают в объятия тоже, прижимая к себе. Все еще с недоверием, ведь этого не могло случиться. — Я тоже люблю тебя, — вдруг говорит Хосок, закрывая глаза, а одинокая блестящая слеза скатывается с его лица и падает на водолазку Чонгука, тут же впитываясь в материал, — Чонгук. Гук так надеялся, что сегодня он не станет плакать. Он несдержанно всхлипывает пару раз и отстраняет Хосока от себя, чтобы посмотреть в его глаза. И он не находит в них какого-либо презрения или насмешки. Он смотрит достаточно спокойно и смущенно. Потому что он открылся. Он принял этот факт, что он влюблён. — Хосок, — голос у Чонгука дрожал, и он вдохнул через рот, потому что нос слишком скоро заложило из-за слез, — ты… — Прости меня, — он шепчет, переводя руку на макушку парня, чтобы погладить по голове в целях успокоить, — я знаю, что я не прав. Но, Чонгук… Я облажался перед самим собой тоже, не только перед тобой. И я знаю, какую ответственность беру на себя, за свои слова и все прочее. Просто позволь мне…       Чонгук затыкает того поцелуем, и ему совсем без разницы, что со вкусом соли и что, возможно, Хосоку будет некомфортно. Он не обращает внимания на смущенность, которая настигает их обоих. Хосок не противится этого, отвечая Чонгуку и позволяя делать это с собой. Кажется, Чонгук благодарит Хосока между последующими поцелуями, которые оказываются такими желанными и теплыми, правильными. Хосок целуется с ним в первые, и это произошло практически с пустого места, что так странно, но все еще так правильно. Он исправляет свои ошибки.