Приручи

– Не получится. Если Чонгук отпустит или отойдёт, Тэхён без шуток готов грохнуться в обморок. К чему Тэхён не готов, так это… потерять. Разве они не могут теперь ходить всё время вместе? За руки. За локти. Да хоть за хвосты! Уйма вариантов! Не могут. Чонгук взирает покрасневшими глазами после собако-крокодильих слёз в грудь своего парня. Тем не менее он выглядит гораздо увереннее на контрасте с Тэхёном. Они в шаге, друг напротив друга, держатся ладонями, и Тэхён не прочь вцепиться в Чонгука ещё и зубами – для гарантии близости. Со стороны, не приглядываясь и чуть размазав фокус, схоже с домашним бракосочетанием. Если таковое вообще существует в природе или же в юридической области. Семья взгромождена сбоку. Настолько болеющая за них – что бабушка с дедушкой глухо плачут, папа замер в напряжённом ожидании, а мама «напоследок» крепко обнимает Чонгука, затем сына, говоря обоим: «Получится». Семья, болеющая вместе с ними, вместе с Тэхёном в частности – много лет. Исцеляется не только Тэхён. Исцеляются все, кто его любят. – Тэ, нам надо попробовать, – Чонгук старается успокоить улыбкой и растирает чужие подрагивающие пальцы. Тэхён выплакался – и будто ливанёт дождём снова. Вряд ли за несколько часов он растратил слёзы за сломанный юношеский отрезок жизни. Те будут выходить очень долго. – Я не доверяю кошке. Она не зря у меня истеричка. Сейчас не боится тебя, а на расстоянии начнёт. – Значит, со временем перестанет. Ты же тоже не моментально впечатлился моей собачьей харизмой, – пытается пошутить. Завершает отнюдь не шуткой: – Позволь ей ко мне привыкнуть, – делает шаг на отдаление, продолжая удерживать ладонями ладони. Чонгуку страшно сделаться тем, кто, возможно, заберёт у Тэхёна исцеление вспять. Но из них двоих кто-то должен решиться не на шаги вперёд, а уже на шаги назад, – явно не Тэхён. – Чонгук… – жалостливо. Не сумев, сокращает ненавистный шаг, впечатывается в объятия, ведь в те заключили сразу же. Тэхён старше, однако правильно завести человека, с которым не стыдно и позволительно быть крошечным котёнком. Так он ощущает себя с Чонгуком в этих объятиях. Бабушка подрывается к ним – утешить. Дедушка останавливает, мол, они сами, мы не поможем, лучше утешь меня. И они очаровательно обнимаются по примеру младшеньких. Чонгук гладит по спине и волосам. Отдирать насильно или отойти без предупреждения – бессердечно, не смеет. Пёс побуждает восполнить расстояние не потому, что глуп или не переживает. Томиться в неизвестном тревожном ожидании с нервным счастьем хуже, чем приобрести и быстро потерять. Или не потерять – тогда счастье станет более устойчивым и правдивым. Встретив Тэхёна, не знал, докуда они доберутся в экспериментах. Банально верил. Боль возрастала с укреплением отношений. Больнее всё равно Тэхёну, больнее всех в комнате. Болезнь не учит жить. Она учит бояться и бороться. Болезнь консервирует жизнь: время затормаживается, внимание концентрируется на таблетках, походах в больницы ко врачам, расшифровке анализов со сдачи крови, перманентном или волнообразном плохом самочувствии. Болезнь пожирает кусок за куском. Поэтому у Тэхёна никого не было столько лет – ни дружбы, ни любви. Не хотелось ничего, кроме как стать здоровым даже с приговором «неизлечимо». Казалось, когда-нибудь полегчает: «через неделю, когда закончу принимать лекарства», «нет, сегодня отвратительное настроение», «обговорю с психологом – наладится», «вот полюблю себя таким – и позволю полюбить другому»… Этот день не наступал, не наступал и не наступал. Болезнь вызывает синдром отложенной жизни, если и не в каждой сфере, то выборочно. Шарахаясь ото всех в университете, потом в автобусе и возвращаясь домой, не хотелось ничего, лечь и лежать, дружба и любовь всегда отодвигались на «завтра». Настырный пёс разорвал проклятый круг, он же уверяет: – Ты мой молодец, самый-самый. Не бойся. Мы с тобой. Я с тобой. Окажемся на расстоянии – я не брошу. Будем пытаться дальше. Тэхён, мы же с тобой столько уже сделали, столько попробовали, а? Давай попробуем в последний раз. Я верю, что в последний. Доверься мне. На этих словах обнимаются и родители. Со стороны, не приглядываясь и чуть размазав фокус, схоже с домашним вальсом парами на месте. Не факт, что тот существует в природе или в танцевальной практике. Тэхён не плачет чудом. Трогает неспокойный стук сердца собственным стуком. Чонгук остался и остаётся вопреки. Если бы не Чонгук, Тэхён не стоял бы с надеждой на исцеление. Конечно, Тэхён доверится ему, только ему. – Давай. – Готов? – … – кивает не уверенно, скорее, собранно. Чонгук скользит по спине, с неё на локти и от них к ладоням Тэхёна. Те не тёплые, а холодные и влажноватые — греет своими, — словно кровь от страха ринулась спасать сердце, бросив на произвол судьбы конечности. Без прикосновений, на расстоянии человек воспринимается иначе, исключительно нетактильно – через взгляды с подчёркивающими улыбками, через смех и грусть в разговорах, через совместно разделенные обыденность или курьёзные ситуации. Чонгук влюбился в это. Без расстояния Чонгук влюбляется и через прикосновения – Тэхён под пальцами приятный и подходящий. Тело осведомлено лучше разума и часто сигнализирует о ладном или неладном. Тело Чонгука стремится к Тэхёну и не желает отпускать. Приходится. Не в последний раз, они действительно не могут вечно ходить впритирку, но в последний раз в рамках эксперимента. На шаг назад Тэхён внезапно вторит. Между два шага, между натянувшиеся мостами руки. – Как самочувствие? – не стерпливает отец. – Нормально, – выдавливает, умалчивая о накатывающей тошноте. – «Без», «и», «с» сидели на трубе, «и» упала, «с» пропала, что осталось на трубе? – Чонгук убирает руку, разрывая связь наполовину. Между один «мост». – Чё? – Тэхён сглатывает тошноту и обострённо-глупо моргает. – «Без», «и», «с» сидели на трубе, «и» упала, «с» пропала, что осталось на трубе? – потихоньку ослабляет хватку. – … – Тэ, что осталось? – … – хнычет, мечется взглядом от их рук к лицу Чонгука и от лица к рукам. – Как себя чувствуешь? – Нормально. – Хорошо. Молодец. А осталось что? «Без», «и», «с»? Что осталось, Тэхён? – настаивает, отвлекая. И медленно выскальзывает пальцами из пальцев Тэхёна. Оборвётся прикосновение – оборвётся и мир. – Без? – Расстояния. Кончики пальцев расстаются. «Мост» сломан. – Чё? – погранично и в какой-то прострации поддерживает диалог, переваривая – мир не оборвался. – Без расстояния на расстоянии, – объясняет якобы глубокомысленно. Угадайку Чон затеял ради отвлечения. – Иди ко мне. Ты сможешь. Всегда я подходил к тебе, теперь ты подойди ко мне. Чонгук зовёт обратно. Тэхёну не помеха ни головокружение, ни тошнота, ни тремор, Тэхёну приемлемо, и любые недомогания из-за стресса. Тэхён не чувствует именно внутренний барьер, какой был постоянно. Сейчас внутри… беспрепятственная тишина. Тэхён понимает – всё получится. Всё уже получилось. Смотрит на семью и скромно улыбается ей, затем Чонгуку. Два шага преодолеваются и сваливаются многолетним грузом. На плечи ложится и укутывает счастье, оно тяжёлое правдивостью. Чонгук нежно обхватывает щёки и сбито вопрошает о самочувствии: – Нормально? – Нормально. Слёзы счастья у обоих – значит счастье болит, но не как болит болезнь. Чонгук, обнимая, жмёт голову Тэхёна к своей. Тэхён, обнимая, опутывает спину Чонгука. Между ними ни щёлки, ни просвета. Между ними любовь, счастье сквозь слёзы, трепет, обещание оберегать. Вокруг них примкнувшая к объятиям и заключившая в объятия семья. Со стороны, не приглядываясь и чуть размазав фокус, схоже с домашним тренингом по сближению. Если такой существует в природе или в психологии. Все сблизились. В прямом смысле. Все исцелились.