Велен окрашен в красный

      Поутру они выдвинулись в Гелибол, что стоял под Оксенфуртом. Там осела одна чародейка, которой был не страшен ни Радовид, ни Вечный огонь, ни колесование. Воистину бесстрашная женщина, к тому же страшно Эскелю в свое время задолжавшая.       Чародейки почему-то очень не любили платить по счетам, однако сами без золотой монеты не готовы были даже ручкой взмахнуть. Так или иначе, Эскель не так часто якшался с чародеями, чтобы сильно из-за этого переживать.       А вот из-за своей заказчицы, а заодно и попутчицы, переживать таки стоило.       Второй конь стоил баснословных денег, потому было пока решено посадить бруксу, Рут, черт ее пойми, сзади, и надеяться на лучшее.       Лучшее — это не про Эскеля, потому стоило им только отъехать от корчмы, как Рут прижалась к его спине горячей щекой и выдала:       — Вкусно пахнешь.       — Можешь куснуть. Я уже выпил зелье — попробуешь моей крови и сразу же отойдешь к праотцам или в кого ты там веришь.       — Уже ни в кого.       — Логично.       Эскель нахмурился, но ничего не ответил. Хотелось поскорее закончить все это, а не лясы точить с той, кто может влегкую тебя выпить. К тому же, никакой черной крови он на этот раз не пил и в помине — после нее хочется валяться на кровати и орать дурниной, а не скакать весь день напролет.       Но Рут, его невероятно необычная заказчица, купилась, а большего не требовалось.       Ночевать собирались остановиться в деревеньке по дороге.       Точнее как собирались… Эскель конечно рисковал своей задницей за три тысячи новиградских, едва ли кто-либо дал бы больше за его голову, но жители деревни — это другое. Потому с Рут он поступил по-ведьмачьи.       — Слезай. Остановка на ночлег.       Та оглянулась по сторонам, нехотя слезла с коня и уперла руки в бока.       — Тут пустырь. До деревни еще не доехали.       — Именно, — спокойно ответил Эскель и полез в рыться в сумках.       Чего он только с собой не возил — куча склянок, бинты, запасные сапоги, но среди всего прочего была еще и цепь. Как и откуда она ему досталась, история умалчивает — случилось то несколько лет назад, когда он был мертвецки пьян. Помнил только, что проснулся, похмелье — страх, еще и цепью к кровати приковали. Освободиться-то он освободился, а вот цепь решил оставить — уж больно добротная попалась, пришлось помучаться.       И вот — не зря. Пригодилась же.       — Давай, — он кивнул в сторону молодого дубка. — Вставай к дереву.       Рут покосилась на Эскеля, потом на цепь, потом снова на Эскеля и пропищала:       — Нет, ты сейчас серьезно?       — Серьезно-серьезно. Ты же не думала, что я бруксу потащу с собой в люди?       — Я не нападаю на людей! — выпалила она и отшатнулась.       — Не нападаешь. Или так или прощаемся.       — Да твою же ж мать! — причитала она, нарезая круги вокруг этого самого дубка. — Нет, ну вы только представьте!..       Эскель ждал. По-хорошему, стоило разбить лагерь прямо здесь, но в животе уже целую неделю не было толковой еды и не понятно, кто от голода сверепел больше.       — Свинья ты, ведьмак, — буркнула Рут, но все же встала к дубку.       — Выжившие сельчане так бы не посчитали, — методично отметил Эскель, приковывая ее.       Когти когтями, а зерриканская сталь — зерриканской сталью. Плоть Рут конечно разорвала бы влегкую, а вот на эту цепь уйдет не меньше, чем пол дня.       — Я вернусь с рассветом, — сказал Эскель, прежде чем залезть на Василька.       — Да пожалуйста, — ответила она и отвернулась.       В корчме подавали суп с клецками. Гулять — так на все деньги. В пути оставалось еще два дня, и больше Эскель не планировал останавливаться на ночлег в одиночку — к тому времени в Рут проголодалась бы настоящая брукса и проблем стало бы гораздо больше. Придется следить.       А на эту ночь Эскель снял себе комнатушку в корчме и решил отоспаться на кровати, по-человечески, так сказать. Но сон не шел.       Он все же не Геральт, которому к такому не привыкать. Хоть Эскель и заслушал историю про принцессу Адду до дыр — со слов и Геральта, и Лютика, и кого только не, на собственной шкуре все ощущалось куда поганей.       Выйдет-не выйдет, врет-не врет. Пес его знает.       До городка, где жила задолжавшая ему чародейка, добрались, как и планировалось. В последующие две ночи Эскель по-прежнему привязывал Рут, но ночевал рядом. Она из принципа с ним не разговаривала, а сам он не спешил начинать разговор.       Существовало столько способов спросить, разузнать правду, но он решил не лезть в такие дебри. Пожалуй, ему и самому на душе было легче от мысли, что его водят за нос за три тысячи золотых, чем узнать правду.       Кстати о правде — как только они въехали в город, Эскель заглянул в лавку к оценщику — проверить, подлинные ли вообще деньги ему достались. Старый лавочник долго разглядывал монеты через окуляры на палочке, а потом ответил:       — Самые что ни на есть настоящие новиградские кроны, милсдарь.       — Спасибо, — ответил Эскель и расплатился с ним парой монет.       Однако стоило только выйти из лавки, как Рут снова уперла руки в бока.       — На цепь сажал? Сажал. Теперь проверил подлинность монет. Замечательно, просто прекрасно. Дальше что? Посмотришь мои зубы, как у породистой собаки, чтобы точно убедиться, что я там эта, как ее там... брекса?       — Брукса.       — Да какая к черту разница!..       — Если надо будет — и зубы посмотрю, и уши, — пожал плечами Эскель. — Я не спрашиваю тебя, где ты достала такие деньги и за какие такие грехи ты очутилась в чужом мире в обличии низшего вампира. Так и ты, будь добра…       Договорить Рут ему не дала:       — Да уж, спасибо. Но если это так тебя волнует, что ты небось аж не можешь из-за этого спать по ночам, то нет, я никого за эти деньги не убила.       — Я знаю, — ответил Эскель.       — Знаешь?..       Объясняться перед ней еще и в ведьмачьих мутациях Эскель не видел никакого смысла. Потому просто схватил ее за руку и повел знакомой дорогой по мощеной центральной улице города.       Дом Катарины стоял все там же, — на месте спаленного двадцать лет назад ее же руками кабака. Если идеальное место занято, а владельцы никак не хотят его продавать — всегда есть отличный способ выселить ненужных жильцов.       Обычно пользуются спичками, смолой и маслом, Катарина же выжгла бы весь квартал голыми руками, если бы не Эскель с Койоном, которые в свое время пересеклись в этой корчме и решили распить пару-другую пива. Они и утихомирили буйную чародейку, ее же и отмазали от проблем, сказав, что какой-то пьяный оболдуй закурил не там, и корчма вспыхнула, как спичка.       Уже в то время чародеев начинали недолюбливать, и Катарине по меньшей мере светила тюрьма, а, посмотри она на нового короля Радовида не так, — и вовсе костер на главной площади. Теперь тюрьмы в списке выбора не было, как, впрочем, и самого списка.       Но Катарину в городе и любили и боялись — она была кем-то вроде врачевателя, только без щипцов, крови и бинтов, и кем-то вроде гадалки — ее любовные зелья были созданы не наугад и работали не через раз. Спали чародейку — и весь Гелибол разом захворает простудой, гнойниками и бессилием в койке.       Слуга долго морщил нос и разглядывал Эскеля вместе с Рут, прежде чем сказал хоть слово.       — А госпожа точно… как бы это сказать? Вас знает?       — Знает, — ответил Эскель.       — Тебе конечно не занимать непрошибаемой уверенности, — буркнула Рут. — Поуговаривал бы что ли.       — Как ты?       — Да пусть бы и как я!       — Это называется подкуп, а не уговоры. А еще шпионаж. И слежка.       Рут фыркнула, сложила руки на груди, но к слуге сама не обратилась, хотя Эскель едва ли удивился бы, попытайся она, при всей присущей ей наглости, подкупить, запугать или давить на жалость этого бедолаги. А то и все сразу.       Черт возьми, надо было просто рубануть разок и все — сейчас бы стольких проблем просто не существовало.       — Ладно, — еще сильнее поморщился слуга. — Проходите-с. Но если окажется, что госпожа не знает вас, двух оборванцев…       Он на секунду замолчал.       — То что? — спросил Эскель.       — Позову стражу.       — Зови.       — И будьте добры, милсдарь, сдайте мечи, ножи и прочие… режущие предметы.       Эскель, немного помедлив, все же отдал мечи прислуге, при этом подумав, что в сотню раз безопаснее было бы оставить их у себя.       Катарина узнала его в ту же секунду, стоило войти в расписную гостевую залу.       — Э-эскель! — она широко распростерла руки для объятий, но Эскель только кивнул.       — Я тут с работы, сама понимаешь.       — Ах да, конечно, — улыбнулась она.       С их последней встречи двадцать лет назад она ничуть не изменилась, если не считать нового вычурного наряда, украшенного цветными птичьими перьями. Черт возьми, эти дурацкие перья были повсюду — в платье, прическе, маленьких цветочных вазочках. Если собрать все перья в одной только этой комнате, можно запросто собрать целого попугая.       — Как жизнь? Что тебя сюда привело? Кто эта милая дама? — тараторила Катарина. — Ах да, и как поживает Койон? О Геральте я и так все знаю, мастер Лютик недавно заглядывал в Гелибол. А после его отъезда две подавальщицы из корчмы, где он останавливался, понесли. Знаешь, вообще три, но одна обратилась ко мне…       Она, как и раньше, готова была трещать без умолку, да еще и так быстро, что Эскель уже забыл первые три вопроса.       — Давай пройдем в какое-нибудь более… уединенное место. И там все обсудим.       — Конечно-конечно, — ворковала Катарина. — Чаю? Вина? Может, сказать принести нам нильфгаардских крендельков? Э-эскель, ты бы видел эти крендельки, за них ду-шу продать можно!       — Водки.       — Хорошо! — все так же решительно ответила Катарина. — Я велю принести водки! В чем там ее подают?.. В кувшинах?..       — В рюмках.       — Да-да, конечно-конечно. Я просто уже пригубила вина и оно немного успело ударить мне в голову. Так ты так и не ответил, как там Койон?.. Я так соскучилась, честное тебе реданское!       Коридор в кабинет Катарины казался до невозможности длинным. Рут еще едва плелась, все так же сложив руки на груди и озираясь по сторонам, будто она маленький дикий волчонок, а не ночная фурия.       Катарина открыла кабинет ключом и, указав на стулья, сказала:       — Вы тут располагайтесь. Я сейчас велю все при-нес-ти! Не знаю, подойдут ли нильфгаардские крендельки к водке, но уверяю тебя — пальчики оближешь! Этот новый повар пару лет прожил в Нильфгаарде, их там все едят, боже!       — Катарина… — процедил он.       — Сейчас все будет!       И хлопнула дверью.       — И это та самая могущественная чародейка, о которой ты говорил?       — И это та самая могущественная чародейка, — повторил Эскель. — Не самая, лучшие берут раз в десять дороже.       — Мне не по себе, — Рут шмыгнула носом. — Да и тебе смотрю тоже. Весь дерганый, ей богу.       — Тебе кажется. Ведьмаки не испытывают эмоций.       — Ага, — передернула она. — Венка на лбу с тобой не согласна.       Венка, блядь…       Через пару мгновений в комнату снова ворвалась Катарина, в нос вдарил тяжелый аромат ее сладких духов. За ней зашел слуга с подносом, на котором стояло две рюмки, стеклянный кувшин для водки с пробкой, чайник с чашкой и три огромных, хитро закрученных кренделя.       Катарина уселась в кресло, закинув ногу на ногу. Налила себе чашку чая и взяла в руки крендель. Эскель выдохнул, залпом выпил водку и спросил:       — Так что ты там хотела знать? По порядку.       — Как в целом жизнь?       — Крутится.       — Ну конечно, конечно, что это я… А кто эта милая дама? Познакомишь?       — Это Рут, — Эскель кивнул в ее сторону, — и именно из-за нее я и разыскал тебя. Тут, видишь ли, такое дело…       — Дело не убежит! — она медленно поднесла чашку к губам. — Вот оно, твое дело, сидит на кресле, мнет юбку и таки буравит меня взглядом! А вот убегать — никуда не собирается. Ты мне лучше расскажи, как Койон? Он случаем не с тобой? Сто лет его не видела… Тебя, впрочем, тоже.       — Мертв.       Крендель выпал из рук Катарины.       — Как?.. Давно?.. Боги, да как так-то.       — Дурак был. Все как всегда, ничего нового.       Она сглотнула, поставила чашку на столик и пару секунд пялилась на расписной ковер, теперь полный крошек.       — Он умер… как ведьмак?       — Можно и так сказать. Там длинная история. Тебе не понравится.       Катарина принялась стряхивать крошки с подола своего платья дрожащими руками.       — Конечно-конечно…       Столько лет живет, столько смертей видела, а до сих пор удивляется гибели ведьмака, которого видела всего один раз в жизни. Удивительная, надо сказать, женщина. И даром что колдунья.       — Теперь мы можем перейти к делу?       — Да, давай, — ответила она, почти успокоив дрожь.       — Дело? — Эскель бросил взгляд на Рут. — Покажешься?       — Пф, — фыркнула она. — Словно русалку в цирке показываешь. Отвернись.       — Ты сейчас серьезно?       — Как и ты.       Катарина быстро зацокала языком.       — А у дела-то — характер.       — Ага. А еще мания шпионажа, грабежа и несанкционированного распития неположенных напитков в ночное время.       С этими словами Эскель отвернулся, потому что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.       — Твою же ж медь… — протянула Катарина. — Ты на кой мне сюда кровососа притащил?!       Рут фыркнула, что в образе бруксы выглядело куда более устрашающе, чем в человеческом.       — Говорит, видишь ли, что никакой она не кровосос, а самый настоящий человек.       — Ну-ну, — цокнула Катарина. Знала я одного мальчика, сделанного из дерева, который тоже с пеной у рта уверял, что он — настоящий мальчик.       — Это было в сказке.       — Вот и-м-е-н-н-о!       — У меня, скажем так, есть несколько причин думать, что она не врет.       — Расспросил? Она предоставила тебе доказательства? Фамильный портрет? Показала семейное имение?       — Ни то и ни другое. Катарина, ради бога, просто осмотри.       Она с недоверием сделала шаг в сторону бруксы и замерла.       — А не укусит?       — Да не должна, — пожал он плечами и налил себе вторую стопку водки.       — Я здесь вообще-то. И нет, я, черт возьми, не кусаюсь без толку! Не потрошу людей, как тебе, Эскель, это может и кажется! Убивала ли я? Черт возьми, да! Потому что иначе этот… этот… — тут ее хриплый голос задрожал и притих. — Этот сраный разум сраной божьей твари, одолевает меня и…       — И больше нет тебя? — спросила Катарина и погладила Рут по влажной щеке. — Да, милая?       Та поутихла и кивнула.       — Да-а-а… Теперь я понимаю, почему Эскель тебе поверил. Ты говоришь как человек. Ведешь себя как человек. Как молодая пигалица, которой все дозволено, но даже такие все еще считаются людьми.       Катарина пристально осмотрела Рут со всех сторон, даже пощупала зубы. Это больше походило на выбор скаковой лошади, чем на осмотр.       — Раздевайся.       — Чего?.. — прохрипела Рут.       — Платье снимай, говорю. Ну, чего уставилась? Платье снимать не умеешь? Так повернись спиной, я расстегну молнию, развяжу шнурки, что там у тебя…       — … а зачем?       Катарина в голос рассмеялась.       — Эскель, ну ты только полюбуйся, она меня спрашивает — зачем!       Эскель ничего не ответил, просто выпил стопку. Еще только участвовать в бабских разговорах ему не хватало.       — Допустим, милая, я таки верю, что ты девушка из плоти и крови, рожденная где-то под Новиградом, больно бледная ты для Редании. Но видишь ли, не существует ни одного зелья или эликсира, который обратил бы живого человека в… это. Да еще и без таких последствий для внешней оболочки! Даже ведьмаки и те, от своих отваров травок-муравок пострадали больше. Знала я одного ведьмака…       — Это был Койон, — перебил Эскель.       — Кхм. Да. Опустим. Перейдем к делу. Дело-дело… Платье снимай.       Рут отвернулась и сняла платье. Странная девка. Чего уж там стесняться наготы, когда ты уже — брукса?       — Это должно быть где-то здесь, если ты мне не врешь… — бормотала себе под нос Катарина, обшаривая каждый дюйм ее тела. — О! Нашла! Точно оно! Эскель, посмотри!       Эскель нехотя встал с удобного кресла и пригляделся. Под ребрами и правда был маленький шрам, будто от ожога.       — Похоже на клеймо. Таким у нас в Оксенфурте раньше клеймили быков. Ты случаем ни обо что не обжигалась?       Та помотала головой.       — Ну клеймо, и что?       — Метка! Проклятия всегда сопровождаются меткой. Эта — огненная. Сильное дерьмо, скажу я вам. Как же ты так попала, милая ж ты моя…       — А в чем собственно дело? — переспросил Эскель.       — Вы, ребят, как бы это сказать - в заднице. Тут мои заговоры не помогут. Впрочем, тут вообще ничьи заговоры не помогут, если их конечно не нашепчет сама Мелитэле воочию. Я могла бы провести вивисекцию, но ничего толком она не даст. Вам, ребятки, в Новиград надо. Я вам тут адресочек дам одного лавочника, если его халупу вместе с этим самым лавочником еще не спалили, как это любят делать в Новиграде.       — Или некоторые чародейки.       — Э-эскель! То дела давно минувших лет! Так вот, лавочник этот, как его там, вроде Рауль — коллекционер всякого редкого и мутного. Все до последнего медяка спускает на свои жуткие артефакты. Там у него в запасе должно быть пару книжечек — в черной обложке, написанных красным шрифтом. Вот вам их и надо будет почитать.       — Я так полагаю, смысла спрашивать, почему шрифт красный — нет?       — Ответ тебе не понравится, милый друг.       — Конечно, — сказал Эскель, и на манер Катарины все же повторил, — конечно.       До ужаса заразительный пример.       После Катарина, конечно уговаривала их остаться на ужин, рассказывала про глазированные ребрышки в сахаре, еще с утра летавшую утку и говяжий язык, но Эскелю ни минуты не хотелось здесь оставаться. И похоже — не ему одному.       Стоило только выйти из ее поместья, как Эскель глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух и сказал:       — Дела.       — Дела, — вторила Рут, перед выходом принявшая человеческое обличие.       В этот раз это далось ей нелегко, пришлось подождать. Похоже, еще неделька, самое большое — полторы, и придет время, мать ее, кормежки.       Они забрали Василька из стойла и двинулись в сторону тракта. Пусть и придется снова разбивать лагерь, Эскель планировал провести эту ночь как можно дальше от города и вообще людей.       — Может таки расскажешь, кому это ты так сильно перешла дорогу? М?       Рут тяжело вздохнула, цепко обхватила Эскеля и тихо ответила:       — Да я уже и не помню. Честно говоря, многим. Но вряд ли кто-то из них, нет… Эти могли только организовать вызов на ковер к боссу или испорченную черным кофе юбку.       — Чего?.. Вот ни слова сейчас не понял.       — Ничего интересного. Я и сама, если честно, хотела бы знать.       — Понятно, — ответил Эскель.       Они проскакали почти до самых сумерек, остановившись, как обычно, недалеко от дороги. Эскель прикупил в городе немного мяса, которое и собирался зажарить на костре. Рут села напротив и скрестила ноги на ковирский манер.       — Слушай, Эскель…       — Да?       — Эта Катарина говорила про какого-то Койона… — начала она. — Ты его похоже знал. И похоже именно из-за этого вопроса был не в своей тарелке. Ну уж точно не из-за перьев и пестрых ковров, как я.       — Допустим.       — Он был тебе дорог?       Эскель сначала хотел ответить что-то вроде «выросли вместе» и все такое, но сказал все то же:       — Допустим.       Позади ухала сова, хворост трещал в костре, повисла противная тишина.       — Соболезную. То есть знаешь, — она вдруг встала и села рядом. Зачем-то погладила по плечу. — Мне правда жаль, что так все случилось.       Эскель на секунду опешил, и не нашел что ответить, потому просто сказал:       — Спасибо.