Велен окрашен в красный

      Путь до Новиграда лежал не близкий. Давно Эскелю не доводилось так много путешествовать. Обычно он находил себе хлебное место и до первых заморозков где-то недалеко отсиживался. На болотах там, в Новиградских доках или еще где, лишь бы коня гонять поменьше. А тут — почти кругосветное, мать его, путешествие.       Если бы оно еще не омрачалось тем, что его заказчица в одну из ночей, стоило только перестать ее привязывать, не исчезла.       Знал ведь, старый дурак, что время кормежки скоро, но то ли из лени, то ли из жалости перестал привязывать, а девка-то взяла и запропастилась. Вторую ночь Эскель ждал ее в лагере у тракта, а Рут все не казала носа.       Свалила? Передумала?       У Ламберта всегда на этот счет были хорошие советы — брать деньги и давать деру, но Эскель никогда не прислушивался к его советам. А по-хорошему стоило бы.       Вот только она его уже дважды каким-то боком выследила, отыскала, Эскель даже не сомневался, что это случится и в третий раз. Знать бы еще как она этот трюк прокручивала, если учесть, что он ускакал от Бенькового и вообще от болот за тридевять земель.       Впрочем, Эскель в этот раз не спешил. Лето подходило к концу, но погода стояла теплая, деньги грели карман и он решил, так сказать, взять перерыв в этой вечной гонке за утопцами, которые плодились хлеще кроликов.       На третью ночь Рут вернулась в людском обличии и от нее разило свежей кровью.       Эскель молчал уже из принципа.       — Ну? Ничего не хочешь спросить?       — Не хотел бы спрашивать о том, чего не хочу даже знать.       — Да твою же ж! — выпалила Рут и схватила его за плечи. Были бы силенки — принялась бы трясти. — Я не пью женщин. Не пью детей. Семейных, богатых, бедных…       Руки ее опустились, она просто села рядом с Эскелем и принялась пальцем на земле выводить каракули.       — Я терплю до последнего. Ну, пока еще телом управляю я, а не эта. Брекса.       — Брукса.       — Не в этом суть! — выкрикнула она. — Не в этом ведь суть… Голод есть всегда. Он не проходит, не утихает ни на секунду. Но я держусь. Пока могу и все такое. А потом ищу самую мерзкую мразь, какую только могу найти, прежде чем одичаю, и устраиваю гребаный банкет.       — Банкет.       — Вот такие у меня банкеты, Эскель. Хреновые, грязные банкеты. В Беньковом все было проще — мне, можно сказать, на блюдечке приносили провинившихся. Воров, детоубийц, пленных. Тех, кому уже не помочь. Их все равно бы убили — или местные или время. Я делала работу за них, только быстрее. Жила я — жила и деревня.       — А потом ты решила искать свое пропитание сама, — ответил Эскель.       — Очень смешно. Обхохочешься! Словно у меня тысячи их — этих шансов. Я три месяца плелась за тобой по пятам, специально отставая на пару шагов. Крала ли я деньги? Крала. Но я никого… — она на секунду замолчала. — Никого, кто не заслуживал смерти, за них, блядь, не убила…       — Первый мешочек насквозь пропах кровью.       — Знаю, — пожала она плечами. — Не ты тут один — что-то вроде полицейской овчарки. Я тоже кое что чую. То были бандиты, сорвавшие где-то большой куш. А потом пришла я и забрала все разом.       — Вот как.       — Как есть, — ответила она. — Я мало что понимаю в этом вашем мире. Он слабо походит на мой. Я и коров-то вживую раньше не видела. Только стены, асфальт, еще стены…       — Асфальт?       — Дороги. Скользкие зимой и горячие летом. Зато никакой грязи и этих чертовых дощечек, бррр.       Эскель никак не мог взять в толк — чем ей не угодили дощечки? Ему слабо верилось, что Рут была неприкаянной овечкой, еще слабее верилось в то, что есть что-то лучше деревянных дощечек и мощеных столичных улиц, но хозяин-барин.       По началу он хотел сказать Рут что-то вроде «предупреждай, когда соберешься пировать» или что-то в этом роде, но резко передумал. Он по-прежнему не хотел знать подробностей, а она все рассказывала, рассказывала. Да еще так складно, будто царский соловей поет, а не заколдованная за непойми какие грехи баба.       У каждой истории есть две правды, как и у монеты — две стороны.       Они подобрались к развилке дорог.       Эскель хорошо знал оба пути, один — длиннее, но тише, второй — покороче, но стоило выбрать его, как вечно начиналась какая-то неведомая хуйня. В прошлый раз его попытались ограбить двое юных мальчишек, в позапрошлый — прямо на дороге развалилась старая дохлая кикимора. Запашок стоял — незабываемый. Сразу по приезду в Новиград Эскель направился к прачке, но та ничего не смогла сделать. Вонища выветрилась только через полгода. А раз уж эта клятая кикимора так долго провалялась на дороге, значит, не одному Эскелю не нравился этот путь.       — И чего? — Рут высунула голову в сторону, смотря на дорогу. — Все, потерялись? Не попадем в эту твою хваленую «столицу мира»?       Эскель ничего не ответил, только достал из кармана медяшку и подкинул в воздух.       — Орел или решка?       — … мы гадать будем?       — Орел или решка?       — Ну орел.       Реданский герб это в принципе не к добру, а уж когда он указывает на невезучую дорогу — так тушите свет. Но Эскель справедливо рассудил, что все самое хреновое, что могло приключиться, уже случилось и можно ехать смело.       До полудня так и было. Василек был отличным конем, мог по пол дня скакать без продыху, стоил каждой кроны, что Эскель за него выдал. Но остановиться пришлось гораздо раньше, чем он ожидал.       За версту он почуял сладкий гнилостный запах. Хотел бы он предположить, что это еще одна кикимора решила помереть, пока переходила дорогу, а единственные живые существа, что повстречаются впереди — мухи да опарыши. Но давно пора усвоить, что ожидания никогда не оправдывались.       Потому Эскель привязал коня к ближайшему дереву, хотел привязать и Рут, что уж там, но гости были слишком близко. Если доберутся до нее и загрызут за компанию — меньше головной боли, а вот где он второго такого коня купит — это еще вопрос.       — Жди. Скоро буду.       — Что? Даже не привяжешь?       — Даже не привяжу.       — Даже после того, как я созналась тебе прямо в лицо, что убила человека?       — Даже после того.       — Я вот нихуя сейчас не понимаю.       — Сказал же на чистом всеобщем — жди, скоро буду.       Еще не хватало тут на пол дня остаться лясы точить — товарищи подобрались уже слишком близко. Дорога не людная, девка пожрамши — пока не обратилась, так и вовсе кровь с молоком.       — На чи-и-стом, всео-общем… — передразнила она, но с места не сдвинулась.       Эскель не стал продолжать бессмысленный разговор и спешно зашагал вперед. Этот запашок трудно было с чем-то спутать — на тракте завелся гуль, а может даже и не один, за которого ему еще и никто не заплатит. Поворачивать поздновато, потому стоило Эскелю скрыться с глаз Рут, он наспех сделал пару глотков «неясыти», достал меч.       Товарищей оказалось больше, чем ожидалось. Сначала он завидел двоих, но уже слышал, что их тут самое малое — трое. А потом, как сказал бы Лютик — из кустов вылез целый рояль и гулей резко стало пять.       Дело и вправду пахло гнилью, и Эскелю ничего не оставалось, кроме как пятиться. Гули — как большие плотоядные кошки. Сначала крадутся, выжидают, а стоит жертве зазеваться — прыгают и целятся в шею.       Его медленно окружали.       Один из гулей был помладше, значит, у них тут целое семейство, может, даже гнездо, а значит, их может быть еще больше. С дороги лучше не сходить. За спиной гнилостного запаха он пока не чувствовал.       Эскель сделал выпад и попытался резко ударить крайнего. Изворотливая сука. И места для маневра нет.       Дело пахло банкетом.       Стоило только вспомнить слова Рут, как за спиной Эскель почуял запах еще свежей крови. Дурная, черт возьми, девка. Еще и коня без присмотра оставила.       Мимо Эскеля проскочила серая тень и двое гулей свернули с дороги в сторону леса. Их туда оттащили.       Эскель не стал терять времени, сделал выпад влево и полоснул гуля по ребрам. Затем — рубанул по хребту, тот хрустнул с первого удара. Как по книжке. Вот только зазевался и один из гулей успел полоснуть его по ноге. Меч мгновенно вошел под горло гулю, оставалось только взмахнуть.       Третий гуль зарычал, забрыкался. Этого не планировалось, но Эскель попал по глазам. Гаденыш еще хорошо шел на запах, но теперь все смешалось — человеческая кровь, ведьмачья, отравленная эликсирами, кровь его дружков. У Эскеля было всего пару мгновений и он медлил.       Ногу свело судорогой. Когти гулей — чистый яд, он уже начинал просачиваться в его тело через ногу. С этим пора было заканчивать.       Гуль прыгнул.       Эскель успел долбануть рукояткой по темечку. Не то чтобы как по учебнику, но тоже сойдет. Он слышал, как буквально в паре шагов, за деревьями, кричала Рут и рычали гули.       В любой другой момент, он бы рванул туда, даже не думая, но и сейчас времени, чтобы думать — не было. Он доковылял до упавшего со шлейки рюкзака, принялся рыться в нем. Склянки, бинты, сапоги, цепь… Иволга.       Он зажал нос и сделал два больших глотка. Полбутылька вылил на рану, прямо поверх сапога. Жить можно.       И тут же рванул в сторону леса.       На свежесрубленном пне сидела Рут, уже в человечьем обличии, перемазанная кровью гулей с головы до ног.       Если ему казалось, что местные сельчане отделали гуля тяпками в фарш, то ему казалось.       — Достаточно было просто сломать ему шею, — заметил Эскель.       — Уж извини, — буркнула она, — что, блядь, не додумалась.       Она усердно пыталась сдунуть со лба прилипшую, пропитанную кровью прядку. Затем принюхалась и ее взгляд опустился на ногу Эскеля. Да, кровь деваха и правда чуяла хорошо.       — Нормально тебя хватанули.       — Не жалуюсь, — пожал плечами Эскель. — Сама в порядке? Не ранили?       Она поднялась, отряхнула юбку от травы, иголок и кусков гнилой плоти. Осмотрела себя с обеих сторон.       — Вроде нет. А что?       — А то, что если самое большое — через пять минут не принять противоядие — тебя парализует.       — Как мило. А что потом?       — Удушье, смерть. Рут скривилась, присела на корточки и провела пальцем по сапогу около раны. Смысла в этом не было никакого — она просто размазывала грязь.       — Пять минут уже прошло?       — У меня было противоядие, — ответил Эскель.       — Запасливый.       — Если бы я не запасался, то не пережил бы и двух зим, — пожал он плечами.— Обычное дело. Подбирай что можешь подобрать из своих художеств и иди за мной.       Рут скривилась, стоило только взглянуть на гулячий фарш.       — Это еще зачем?       — Просто бери и делай. Увидишь.       — Странный ты, — буркнула она.       Что странного в том, чтобы сжигать останки гулей, чтобы на них не набежало еще, и дорога лет так на -цать стала совсем безлюдной, Эскель так и не понял.       — Охуеть, конечно, — протянула Рут, когда увидела гнездо гулей воочию.       Эскель был прав. В гнезде сидел еще совсем крохотный слепой гуль, который открывал пасть, словно птенец — ждал добычу. Почувствовал знакомый запах — родителей и еды, и ждал угощения.       Рядом лежали еще два невылупленных яйца.       — Кидай прям в гнездо, — сказал Эскель и бросил первого гуля. Тяжелый, зараза, попался. Старый, откормленный. Где же он умудрился так отожраться?.. — И идем — там еще двое ждут.       — Все еще не понимаю, — сказала Рут.       Серьезно? Объяснять такие элементарные вещи?       Когда все тела были на месте, а маленький гуленок попискивал из-под груды тел, Эскель сказал:       — Отойди на два шага назад.       А затем сделал пальцами знак огня и прошептал:       — Игни.       Гнездо из хвороста и сухих листьев мгновенно вспыхнуло. Запашок стоял еще тот. Нужно было найти какую речку, чтобы отмыться, прежде чем въезжать в Новиград. С этой войной с пропусками в город и так все стало слишком серьезно.       — Ignis fatuus, — усмехнулась она. — Вспомнилось…       Теперь настал черед Эскеля спрашивать «чего»? Но Рут впервые не ответила. Только встала на колени, снова с двух сторон осмотрела его рану на ноге и сказала:       — Ногу подними. Сейчас я сниму сапог. Рану надо перевязать. Кровь не останавливается…       Эскель поймал себя на мысли, что когда Рут говорила по делу, то даже не так сильно и раздражала.