Велен окрашен в красный

      Доброго приятеля Катарины, как оказалось, звали не Рауль, а Пауль. И к моменту, когда Эскель и его странная заказчица добрались до Новиграда, тот уже успел преставиться на городском костре.       Если бы Эскеля попросили описать этот год одним словом, то у него получилось бы — «дела».       К тому же, халупу стражники Вечного огня облюбовали как склад колдовских артефактов, а значит —расчистить, сжечь, и дело с концом. Окна-двери заколочены, у входа охрана — пробирайся как хочешь.       — Ну не могло же быть иначе.       Рут сложила руки на груди и потупила взгляд в землю.       — Да кто же знал.       Эскель с самого начала знал, что добра от этого мутного дельца ждать не стоило, потому придумал нехитрый план, как попасть внутрь дома еще до того, как они въехали в Новиград.       — Ведьмак прибыл, как заказывали, — начал Эскель.       Стражник, сидевший у входной двери, встрепенулся, осмотрел Эскеля с головы до ног, пристально вгляделся в ведьмачий медальон.       — Нихера ж не заказывали.       — Ты-то может и не заказывал, а Менге мне уже заплатил, чтобы я разобрался, нет ли здесь опасного колдовства, которое могло бы навредить людям. Дом ведь собираются продать?       Старый стражник кивнул и замешкался. Дело-то ясное, что ведьмаки далеко от чародеев не уехали, но раз сам Менге приказал… Оставалось только убраться из города сразу после и не казать носу до следующей зимы, пока в амбарах не заведутся кикиморы, а из канализации на белый свет не полезут гули.       Тогда и прошлые обиды забудутся, а может Менге сам к тому времени успеет преставиться. Работка-то тяжелая, нервная. И недоброжелателей много…       — Точно заплатили? — стражник сощурился. — Ни кроны ж сука не получишь, как выйдешь из дома.       — Точно-точно.       — Ну лады… Щас открою. А девка зачем?       — Приманка.       — … приманка?       — Ну ты рыбу же на червя ловишь? — спросил Эскель.       — На червя.       — Ну и вот.       Стражник потер бороду, сощурился, прежде чем дернуть прибитые дощечки, прохрипел себе под нос:       — А ведь сука и правда… Прошу, мастер ведьмак. Прошу, мазелька.       Дверь захлопнулась за спиной. Еще бы заколотил, чтоб уж наверняка.       — Приманка? Серьезно?       — Знаешь еще причины, по которым тебя бы пустили в ведьминский дом?       Она замялась, постучала носком сапога по деревянному полу и ничего не ответила.       В доме пахло пылью, плесенью и старостью. Сколько там этому Паулю вообще было? Судя по внушительной коллекции — немало.       Дом больше походил на музей жутких артефактов, нежели на жилище. Большая часть комнаты была уставлена книжными полками, часть книг валялась на полу — раскрытые, рваные, подпаленные, в красных пятнах. Похоже, Пауль рьяно сопротивлялся новиградскому правосудию.       Все остальное пространство занимали всякие свечи, покрытые вековой пылью, зеркала в причудливых рамках, чучела животных.       — Таксидермист, значит, — заметила Рут.       — У него много профессий.       Рут провела по одному из зеркал пальцем, за следом от которого показывалась зеркальная гладь. На секунду Эскелю показалось, как в этой маленькой чистой части зеркала мелькнула женщина, разодетая в карнавальный костюм. Она проваливалась в никуда.       — Отойди! — крикнул Эскель и оттолкнул Рут от зеркала.       — Да что за…       — Ты не видела?       — Не видела что?.. — она уперла руки в бока и помахала рукой перед глазами Эскеля. — Ты там пыли надышался?       — Не подходи к зеркалам. От них фонит.       — Фонит?..       — Перед уходом я их перебью. От них и правда лучше избавиться.       — Зеркала как зеркала, — она пожала плечами.       И только соломенный настил в углу и правда не внушал страха. Это был обычный соломенный настил с соломенной подушкой, на которых обычно спали бедняки.       Вот только у бедняков не было дома в самом центре Новиграда и денег на целую библиотеку, которая не умещалась на полках…       — Надо книгу найти. Или книги… Что там у него…       — Нашла! — вполголоса крикнула Рут. — Некроно…       — Некрономинон, — быстро прочел Эскель. — Оно?       Рут раскрыла книгу и вопросы прекратились. Она и вправду была написана кровью. Стоит признать, нюх у девки что надо. Всего на одну вещь, зато какой.       — Валим?       — Подожди, — сказал Эскель и достал меч. — Вот уж не думал, но дельце тут и правда есть…       Рукояткой меча он перебил все зеркала, какие только нашел. На чердак не полез — лестница прохудилась, да и вряд ли такой ценитель запихал бы зеркала на чердак.       Было видно, что он гордился ими, ставил на видном месте, хотя пыль принципиально не протирал, в отличие от бюстов, с которых хоть сейчас можно было есть — ни пылинки.       Коллекционер демонической херовины явно понимал, с чем или с кем имеет дело.       Сразу после обыска дома Пауля, они выехали из Новиграда. Правда перед этим Эскель велел стражнику выкинуть зеркала, а в осколки — не смотреть. Для пущей убедительности пришлось сказать, что они зачарованны могучей чародейкой.       На деле все было куда проще — в зеркалах жило зло.       — Ничего не понимаю… Поможешь расшифровать?       Расшифровщик из Эскеля был тот еще, как бы не пришлось искать еще того, кто разбирается в этих письменах.       Отъехав от Новиграда подальше, Эскель снял комнату в безлюдной корчме, где суп пах грязными носками, пиво пахло грязными носками и корчмарь… пах грязными носками.       На этот раз даже пустил Рут, так уж и быть. Ее книга, при ней и расшифровывать.       К тому же, в корчме, кроме корчмаря и свиней, пасущихся в загоне под окнами, не было ни души. А уж если верить тому, как Рут поморщилась, когда унюхала корчмаря, он явно не выглядел для нее как лакомый кусочек. А за много миль — ни души.       Книга была написана на ломаной старшей речи, разобрать удавалось слово через слово.       В основном в ней были зарисовки пентаграмм, выверенные до дюйма, эскизы оргий и полное описание органов человека. Создавалось ощущение, что создатель запихал сюда все, что только можно и нельзя запихать, лишь бы побольше.       Сотни страниц описаний ведьминских шабашей, чудовищ из глубин и доскональных руководств по рисованию пентаграмм. Пожалуй, за пол дня чтения, Эскель и сам мастерски начертил бы пентаграмму.       К тому же, судя по тому, что говорилось на последних страницах, чертить ее правда придется. Рут. В одиночку.       — Смотри. Похоже оно, — Эскель ткнул в страницу с пентаграммой. — Похоже, тебе нужно начертить эту, чтобы связаться с… проклявшим? Поговорить там, решить все вопросы.       — Мне?       — Здесь сказано, что только тот, кто призывает, должен находиться в комнате.       — Врешь!       — Зачем мне?       Рут отвернулась. Страшно? Черт возьми, неудивительно, что страшно. Вот только поделать ничего нельзя.       Эскель порылся в дорожной сумке и достал кусок белого мела.       — Лови.       — У тебя все, черт возьми, есть.       — Никогда не знаешь, что пригодится, — пожал он плечами. — Пойду прогуляюсь. Часок-другой.       — Удружил, ничего не скажешь.       — Сама хотела.       — Тогда иди, — буркнула она и крепко сжала кусок мела.       На дворе только начало темнеть, потому Эскель сначала пропустил пару рюмок жженки в корчме, но убедившись, что это пойло даже после третьей рюмки все так же на вкус как драные носки, решил просто прогуляться где-нибудь рядом.       Если Рут и правда удастся все порешать, у Эскеля в запасе останется еще пару месяцев, чтоб погулять, как богатею. Может, даже успеет подыскать местечко, где можно осесть на зимовку. После смерти Весемира в Каэр Морхен больше совсем не тянуло.       Эскель проверил Василька, но у того хватало и сена и воды, потому он просто решил обогнуть небольшой круг вокруг корчмы. От жженки, пусть и хреновой, его немного разморило и уходить далеко он не собирался.       А когда вернулся, то нашел Рут, сидящую на полу у кровати, а рядом с ней — мазню из воды и мела на полу. Потушенные свечи стояли на подоконнике. Было видно, что ничего не получилось, но Эскель все же спросил, больше, пожалуй, из приличия:       — Как прошло?       — Тряхнуло стены, — голос у Рут был низкий и монотонный. — Обдало холодом, но и все… Ничего не сработало. Никто не пришел и не забрал мое проклятье. Новых тоже не добавил… Но и старое — не забрал!.. Не забрал…       — Я предупреждал, что это может быть не так легко, как тебе кажется, — Эскель пожал плечами и снял куртку.       После небольшой прогулки и выпивки ужасно клонило в сон.       — Завтра я посмотрю еще. Может, упустил что-то…       — Упустил, блин… — пробормотала Рут. — Ты все еще вкусно пахнешь. Только теперь в перемешку с запахом тухлых носков.       Хм. Значит про носки ему это не померещилось.       Перед тем, как уснуть, Эскель хотел подумать, как быть дальше. Составить план, расставить ориентиры, все такое. Но стоило только положить голову на подушку, как он провалился в сон.       Очнулся он уже не от того самого сладкого усталого сна, с чувством которого засыпал. Все тело ломило, как от самых ядреных ведьмачьих эликсиров, комната провоняла кровью, под окном визжали свиньи…       Рут!       Как чувствовал, что не стоило эту дуру в корчму тащить, к людям. Что не стоило засыпать, оставлять эту дряную упырицу хоть на минуту, хоть на…       Стоило Эскелю разлепить глаза, как перед ними встала занятная картина.       Значит корчмарь, тот самый, кто так заботливо подливал жженки в его стакан, стоял в их комнате, на том самом меловом пятне с окровавленным кинжалом в одной руке, а дорожной сумкой Эскеля — в другой.       Забившись в угол и обхватив голову руками сидела Рут. В человеческом обличье.       У нее было втрое больше сил, чтобы разорвать корчмаря с одного удара, в считанные минуты ее когти крошили гулей в фарш… Что-то явно было не так.       Если не считать того, что старик решил напоить их и ограбить.       А ведь Эскель не почувствовал. Не почувствовал ни-че-го. Ни звука, ни запаха, ни даже намека, что в их комнату кто-то пробрался…       Твою ж мать.       В три шага он вскочил с кровати и выхватил из ножен первый попавшийся меч. Приставил к горлу корчмаря.       Теперь понятно, как выживал хозяин корчмы, стоящей посреди глуши, теперь понятно, почему вонь грязных носков преследовала его везде. Прежде чем сделать то, что задумал, Эскель принюхался. Кровь на кинжале не пахла привычным металлом. От нее несло серой. Так смердит кровь низших вампиров.       Вопросы в этот раз были лишними. Эскель рубанул на поражение.       И только когда корчмарь упал замертво, Рут выползла из угла.       Она плелась навстречу Эскелю пошатываясь, с правой стороны сорочки все залило красным.       — Садись, — Эскель кивнул на кровать. — Осмотрю рану. Болит?       Та помотала головой, но на кровать села и ночнушку задрала. Нож вошел под ребра, но похоже ничего не задел. Рана большая, придется шить.       Эскель нашарил в рюкзаке деревяшку и краснолюдский спирт. Протянул ей обе.       — Это что?..       — Спирт внутрь, потом деревяшку в зубы.       Рут понюхала спирт и отстранилась. Да, забористая вещь…       — Боже…       — Пей. Тут шить надо. А это единственное обезболивающее, которое у меня есть.       Рут послушалась и сделала два небольших глотка, а потом вернула Эскелю бутылку.       — Деревяшку.       И когда он плеснул спирт на рану, Рут похоже таки поняла истинное предназначение маленького куска дерева.       Шить раны Эскелю удавалось неплохо. Тут главное — быстро. Вот только если шить не на себе, приходится отвлекать пациента разговорами. Иначе трясется, хнычет, дрожит. А это мешает главному принципу — быстроте.       — Ну и на кой черт ты в угол полезла? — спросил Эскель, хоть и знал, что ему сейчас не ответят. — Могла ведь прибить его одной левой. И ничего не пришлось бы шить.       В ответ ему что-то очень недовольно мычали.       Эскель сделал последний шов, отрезал нитку и сказал:       — Готово. Можешь выплевывать.       И только когда Рут сплюнула деревяшку, принялась жадно, но мелко дышать, схватившись за грудь и морщась, она ответила:       — Ты поверил мне и пустил в корчму. Я могла его убить, но не могла предать доверие.       — Тут в паре дюймов вверх — сердце.       — Ну не попал же.       Когда рассвело, Эскель решил проверить свою догадку и спустился в загон для свиней. Долго рылся в грязи, пока не нашел то, что так искал — человеческую берцовую кость.       Корчмарь придумал отличный способ, ничего не скажешь. Травил ядом, убивал и грабил. А свиньи избавлялись от тел.       Безотходное производство.       Пока Рут помогала собрать вещи Эскеля и оттереть все от крови, Эскель таки заметил на последних страницах приписку мелким почерком: «он сам тебя найдет». Видимо, потому-то Рут и не смогла никого призвать. Тот, кто был ей так нужен, сам выходил на своих жертв, заказчиков, как угодно… А это значило, что оставалось только ждать.       Рут не устроил такой ответ.       Впервые за все время, что она таскалась за Эскелем, как хвост, случилось самое типичное, что только могла сделать женщина.       Она села за стол, положила на него руки с локтями, поверх голову. А потом заплакала.       И Эскель понятия не имел, что делать с плачущими женщинами. Но в своих вечных жалобах на судьбинушку, трудности и грязь она напоминала Ламберта. А потому и ответить Эскель решил так, как ответил бы Ламберту:       — Так что? Ты пойдешь дальше?       Рут что-то прошмыгала в ответ, но слов разобрать не удалось.       — … или так и продолжишь жалеть себя?       В ту же секунду шмыганья прекратились. Рут поднялась на ноги, утерла лицо рукавом и злобно глянула ему в глаза:       — Сволочь ты, Эскель, — с этими словами она снова громко шмыгнула носом. — Да. Веди. А я, так уж и быть, пойду…