Велен окрашен в красный

      Плана больше не было.       Деньги заплачены, ответ получен, дело закрыто. Несите следующего, или следующую — Эскелю, впрочем, без разницы. В голове заело единственное, как можно было описать все эти потрясающие приключения — «я шатаюсь по Велену с упырицей».       Звучало как название паршивой книжонки, что продают по две кроны за три штуки.       Эскель бы лично плюнул в лицо тому, кто строчит подобную ересь.       И ведь бес его знает, что хуже — Велен или упырица. Эскель сорвал куш, выиграв оба приза разом.       Они сидели в придорожной корчме и ели. Не разговаривали даже, не смотрели друг на друга.       Так даже лучше, потому что Эскель явно не был оратором, а без пары кружек пива вообще предпочитал молчать.       Рут водила в супе ложкой и прикидывалась, что ест. Эскель тоже — суп был холодный, с кружочками застывшего жира и как то странно пах. Правда, и стоил всего два медяка, грех жаловаться. В войну — даже можно сказать преступление. Выплесни невкусные щи в окно и окажешься поутру на эшафоте рядом с колдунами и нелюдями.       Ах да…       — О чем думаешь? — спросила Рут.       Глупее вопроса придумать просто невозможно, потому что если до этой секунды в голове были какие то мысли, то теперь их и след простыл. Хуже может быть только вопрос «расскажи что нибудь».       — О зимовке, — ляпнул Эскель, поскольку, пожалуй, это была единственная мысль, которая и вправду его волновала.       Каэр морхен — холодное сырое болото, где под кроватью плесень, а с крыши капает. Весемир разбавлял атмосферу — байками, водкой и пиздюлями, а без него с таким же успехом можно заночевать где нибудь в лесу. В укромном месте может даже теплее получится, чем в одном сплошном камне. Целого леса в горах не хватит, чтобы отопить эту громадину. Вот никто и не топил. Вообще. На всякий случай. От всего остального есть водка и шерстяные носки. Весемир ещё любил штаны с начёсом.       Похоже, Эскель и вправду об этом думал.       На дворе стояла осень и решить, где осесть, стоило до ноября. До ноября же стоило разобраться, куда девать упырицу, потому что вечность так продолжаться не может. Ведьмаки существуют, чтобы бороться с нечистью, а не покупать ей суп. Если им, конечно, нельзя отравить, это в случае исключения.       Но Эскель всегда предпочитал ядам старый добрый меч, если можно было обойтись старым добрым мечом.       Рут не хотелось ни травить, ни резать.       — До заморозков тебе надо разобраться со своими делами. Я тут тебе не помощник.       — Да-да, — пробормотала она. — Знаю. Знаю все и одновременно не знаю ничего.       — Об этом писалось в «Неясной природе проклятий».       — Что за зверь?       — Да так, одна книженция. Ты, наверное, удивишься, — сказал Эскель и отхлебнул супа, — но ведьмаки не только махают мечами, но и сидят за книгами. Не как эти университетские самородки, но все таки…       — И вместо астрономии изучаете проклятия? — усмехнулась она и закинула ногу на ногу.       — А еще бестиарий и химию.       — Неожиданно. Интересно.       — Да не особо, — пожал он плечами. — Та же «природа проклятий» — целиком состоит из размусоливания одного предложения.       — И какого же?       — Что это все — непонятная хуйня и не проклинайте никого, люди добрые. А то еще не дай бог промажете и не дай бог по себе.       Рут рассмеялась и разлила суп по столу. Тот был жирный и весь в ляпках — одной больше, одной меньше, не велика разница.       Вот только Эскелю, когда он с Геральтом, Ламбертом и Койоном грыз этот громадный непрожевываемый том, было отнюдь не смешно. Весемир был из тех редких педантов, кто знал все эти книженции наизусть и держал при себе кучу осиновых прутьев, ежели кто-то наизусть этих шедевров пера таки не знал.       А в мире полным полно развилок да перекрестков, на одних стоят статуи божков, на других прикопали собаку, на третьих соорудили виселицу. А вот на четвертом, но может быть и на пятом, тут никогда не угадаешь, сидит демон перекрестка. Сидит и ждет, как к нему явится кто-то очень несчастный и попросит золота за свою душу.       Означало ли это, что снять проклятие можно продажей души? И почем нынче в цене души упыриц? А души тех, кого обратили в упыриц за грехи?       — Я уйду, — вдруг сказала Рут, будто слышала все его мысли, хотя бруксы мыслей читать не умеют. — Дай только время. Придумаю, соберу все по полкам и уйду.       Этим грешат только чародейки помогущественнее и иногда высшие. Но высшие пьют кровь вместо водки, низшие же, можно сказать, живут только лишь на выпивке…       — Время есть.       — Пф, — она сдула прядку со лба. — Время есть! Это может у тебя оно есть. Вон у того мужика за соседним столом, который не кашляет, в отличие от половины корчмы — время есть. А мое время отмеряется трупами. Знаешь в чем проблема, Эскель?..       — Даже не догадываюсь.       — Я, блядь, терпеть ненавижу вид крови. Мерзкая, густая жижа. Я раньше от вида открытой раны — в обморок падала. А сейчас рассказываю — и слюни текут. Мне от своих мыслей помыться хочется. От моей новой жизни тоже, но не суть важно. Я ведь иду! И даже моюсь — не зарастать же кровяной коркой, чтобы она потом отваливалась. Но мыло здесь воняет задницей и совсем не пенится… Суки, последнюю радость в жизни отобрали!       Эскель задумчиво почесал щеку со шрамом и доел суп. Какая гадость, но до утра и того хватит.       — А что — должно? Ну, пениться. Всякие там чародейские пахучие прибамбасы пахнут, пенятся, иногда болтают — это да. А вот обычное мыло…       — Ты бы знал, — мечтательно протянула Рут. — Если я когда-нибудь выберусь из этого дряного мира, из этого дряного тела — сделаю две простых вещи — напьюсь и помоюсь. Как человек.       — Хороший план. Мне нравится.       У Эскеля был, в принципе, тот же план, когда он избавится от надоедливой упырицы, за исключением, что мыло таки не особо-то и пенится. Но и так сойдет.       — Знаешь, к черту. Я спать. Меня после дороги рубит. Завтра ведь уезжаем?..       — Завтра, — кивнул Эскель. — Там под Сворками гулей дохрена развелось.       — Опять падальщики?       — Идет война. Сейчас кругом падальщики.       Рут встала из-за стола, отряхнула юбку и пошлепала наверх, в комнату. И не обладай Эскель поистине собачьим слухом, то не услышал бы, как она пробормотала под нос: «и я одна из них».       Честно сказать, Эскеля и самого от скакания почти целый день вырубало намертво. Но пиво тут разливали гораздо лучше, чем суп, что впору бы искать подвох, но корчма — доверху забитая уже захмелевшими местными, внушала какое-никакое, а доверие.       А вот внезапные собеседники — нет.       С закатом к Эскелю за стол подсел невзрачный лысый мужчина лет так сорока. Одет в старое, но чистое, выглядел странным, но оказался вежливым. От таких всегда можно ждать подвоха, потому на всякий случай он быстро проверил кошель на поясе. Все еще на месте.       — Я не покупаю, не продаю, не интересуюсь, и гадать мне не надо, — сразу пояснил Эскель. Уж больно у типа рожа была… хитрожопая.       Каждый, кто в таком захолустье начнет расшаркиваться, мол, «ах, не позволите ли присесть, а то все занято». Ты уж бери и садись. И пей, ведь по опухшей морде и так видно — за этим и пришел.       — Ну что ты, дорогой друг, даже и не думал! — ответил он. — Напротив, позволь угостить, раз уж нам посчастливилось сидеть за одним столом.       — Не сказал бы.       — Знаешь, ведьмак, со мной ведь выгоднее дружить, чем наоборот.       — Я ни с кем не дружу, — Эскель пожал плечами. — Между работой и выпивкой, видишь ли, времени нет.       — Не стоит забывать про женщин. Видел я мазельку, что сидела с тобой. Неплоха. Даже очень.       Водка, которую принесли с подачи его вынужденного собеседника, оказалась страсть как хороша. Давно такой не пил — крепкой, проскакивает, как по маслу.       — Длинная история.       — Да я не спешу, — ответил он, — Корчмарь! Повторить!       — Я тоже. Делиться тем, с кем сплю с каждым встречным, чьего даже имени не знаю.       — А в этом есть свои плюсы! Ты не знаешь моего, я — твоего. Выпили, поболтали и разошлись. Почти как исповедь, только никто не осуждает.       — Вот только почему то говорить должен я.       — Ну что ты! — ответил он. — Я тоже могу, но мне, ведьмак, рассказать нечего. Я занят маленьким и неблагодарным делом столько, сколько себя помню. Продаю товар за бесценок, даю в долг, позволяю водить себя за нос, иногда получаю серебряник- другой, все как у всех. Иногда лучше, иногда хуже. Все время в пути, думаю, ты понимаешь. А поговорить не с кем, одиночество, знаешь, грызет.       Эскель не понимал.       Одиночество — это спокойствие и время для раздумий. На что лучше выманивать мулю, как правильно вырезать у утопцев языки, чтоб не горчили в элексире, можно отточить удар левой, с левой всегда какие то проблемы…       Кстати о проблемах. Одна — сидела прямо перед ним и цедила выпивку.       Год не задался на собеседников с самого начала. Но устраивать сцены хотелось меньше всего. Эскель знал этот сценарий — слово за слово, кто-то обязательно заведет шарманку «ах ты меня не уважаешь», завяжется драка, а ночлег в глуши и темноте придется искать Эскелю.       — А что продаешь?       — Зеркала, друг мой. Всего лишь зеркала.       — Сейчас в ходу сапоги и стрелы.       — Пожалуй. Но я не привык прогибаться под мир. Будет день и будет пища… покупатели сами меня находят.       — Слава, смотрю, бежит впереди тебя, — усмехнулся Эскель.       — Я часто оказываюсь в нужном месте в нужное время. Пожалуй, это залог хорошего продавца… Так вот...       Эскель не любил ни чародеек, ни торгашей. И те и другие умели и знали гораздо больше, да и вить веревки без помощи рук — совсем не по его части.       — Это тебе везёт. А я, знаешь, спать. Ломит с дороги.       Мужчина как-то странно улыбнулся в ответ. Мысль вертелась на языке, но не складывалась воедино. Но Эскель понял одно — лавочку надо сворачивать, пока этот продавец, который оказывается в нужное время в нужном месте, не оказался нужен и ему тоже.       — Ну что ж, Эскель, бывай.       Кругом война, трупы и разруха. В это время дай ты ж боги кому то кроме гулей будет что жрать, помещики и те — воют белугой. Не может простой продавец зеркал, которые нахер никому не сдались, покупать в такие времена лучшую водку, а уж тем более угощать ею каждого встречного.       И только когда Эскель поднимался наверх, еле волоча ноги, он понял одну интересную вещь: никто не называл имён.       В комнате ждала Рут. Она сидела на краю кровати и пялилась в окно на молодую луну.       — О, ты рано.       — Ждала что ли?       — И да и нет, — пожала она плечами. — У меня просто дряное предчувствие. Смешно звучит, ведь настоящей опасности я не почувствовала тогда, в корчме. А сейчас сижу — и меня всю колотит.       Эскель молча сел рядом и сложил пальцы домиком. Он ловил себя на той же мысли раз за разом целый вечер. Дело ли в незнакомце, который явно промышлял чем-то грязнее зеркал, в молодой луне или страхе перед неизвестностью?..       Пока Эскель складывал в голове всевозможные варианты, откуда он мог знать его имя, и что с ведьмака, пропахшего жженым жиром и грязью, взять, случилось то, чего Эскель не ждал ещё больше.       Рут обняла его, обвила руками вокруг шеи, будто змея, но Эскель, никогда не любивший закрытых пространств, не оттолкнул ее. Может, потому что от выпивки он стал добрее или потому что сам был не против подобного исхода.       - Мне страшно. Давай уйдем.       - Уйдем. Завтра. Сегодня никто никого не тронет.       Рут зарылась к нему носом в куртку, жалась, как мышонок, и все бы ничего, если бы от нее не разило кровью и гнилью.       Любая ведьмачья книга, которую Эскель знает наизусть, говорит кратко — бей, режь и не иди на поводу у разумных чудовищ. Хотя, если уж он пережил пятидневный заход с суккубом, какая к дьяволу разница?       Правда, ни пятидневного, ни пятиминутного захода не случилось. Рут только чиркнула его мимолётным поцелуем по губам, тут же отпрянула и зарылась в одеяло.       Пожалуй, так даже лучше.       Эскель ещё немного посидел на своей койке, попялился на молодую луну, да и лег спать.       А перед тем как его вырубило от выпивки и усталости, слушал своим клятым собачьим слухом, как у Рут урчал живот.       Ведьмачьи книги и Весемир с розгами кричали "не засыпать и давить гадину". Ламберт бы раздавил и пошел дальше хлестать халявное пиво и мешать его с водкой. Эскель — уснул.       Проснулся рано, ещё до петухов. Первое что он сделал — принюхался, проверил шею. Все как и было. Встал, чтобы проверить Рут. Кровать взьерошена и пуста — ушла заморить червячка?..       Среди мятых простыней и драной подушки нашелся драный засаленный листок бумаги, исписанный углем.       Дорогой Эскель,       (Написано корявым почерком с кучей ошибок)       Не в моем духе уходить не попрощавшись, потому пусть будет. Как никак, а ведь ты первый человек за три года, с которым мне удалось поговорить. (Выдержи паузу, это для смеха).       Часть ночи я рвала подушку от желания тебя сожрать, часть — смотрела в стену. Пришло озарение. Хочется верить, что Ньютон, когда на его башку шмякнулось яблоко, тоже какое-то время просто пялился в стену, потолок, куда угодно и осознавал, осознавал, осознавал…       Все ответы были на поверхности и теперь я знаю как все решить. К счастью, твоя помощь здесь не нужна, прими ванну с самым дорогим мылом, я же знаю, что хочешь, да запей ковирским бренди. Путники рассказывали — он охуителен. Выпей и за меня — вдруг облажаюсь.       Спасибо. За все.       Я забрала половину денег, ведь и уговор выполнен лишь наполовину. Не серчай.       Вряд ли мы ещё когда нибудь встретимся, потому мне не так неловко писать эти слова, пусть и смысла в них не больше, чем в козле молока.       Да, я уже жалею.       Легкой дороги тебе, ведьмак.       Как только Эскель дочитал письмо, он аккуратно сложил его в маленький конверт и скормил огню.       Вряд ли это письмо предназначалось ещё кому-либо, кроме него и пламени.       Утро как-то не задалось.