Домой

      В глазах слипается. Это почти вторые сутки без сна. Накануне Чешир пролежала на поверхности яви до обеда, и поняла об этом только когда Мэри прекратила стучать в дверь. Она уже откровенно выламывала её тяжелыми армейскими ботинками, которые носила, потому что Джону нравятся. А ещё они достаточно тяжелые, чтобы даже Китти услышала, как ими отбивают дверь. Собственно, девушка наткнулась на авто-рынок по дороге от Морстен, которая потребовала немедленно перенести раут в её дом — в квартире Чешир слишком явный призрак бессонницы и от нервозности воздух дрожит.       Она очень плохо спит. Даже если ноги не держат от усталости. Каждый сон — новое путешествие, в лучшем случае. Они могут длиться от минут до нескольких лет, а просыпаться приходится, играя роль прежнего человека. В худшем, снится прошлое. Его гипербола — извращенная и изощренная. Куда менее страшная, чем тривиальная реальность, в которой убивали мучительно, а не театрализованно-трагично. В которой убивали по вине Китти. Часто её саму.       Думать об этом уже нет смысла. Подобное почти не задевает — просто лишает сна. Вечерняя вылазка, затянувшаяся до глубокой ночи, выветрила всё содержимое подкорки напрочь.       Девушка паркуется плавно, не торопясь покидать салон. Музыка заглохла ещё в полчетвертого. Сейчас шесть.       Что делать с машиной? Обзавестись правами? Сменить обивку? Вставить в кармашки солнцезащитного козырька фотографии жены и детей? Их нет, но это сделало бы пикап более классически-детективным, как в нуарном кино.       Чушь несусветная в голове — отличный знак. Скоро можно будет свалиться без снов, отключаясь от внешних проблем.

***

      Голова раскалывается так, как после двух бутылок вермута не сыпалась. В клочья. Ступая по осколкам собственного черепа, Китти спускалась с третьего этажа. Медленно. Всё кружится и переворачиватся с ног на голову.       Недосып бьет по иммунной системе сильнее остальных привычек девчонки. Гипотония — худшее, что может переживать житель Туманного Альбиона. Давление упало прямо перед сменой погоды, потому что обещанные дожди зарядили без предупреждения о войне.       Детектив засыпала ранним утром, при солнечном свете. Небо давило пасторальной синевой и таким же синим солнцем. За два часа до заката, марево сменилось километрами угольных туч и ливнем, под каплями которого оседаешь на колени.       Нужно выбить из головы сон, который Китти почти физически ощущает на себе.       В себе...       Это длится не так давно. Этого вообще не должно происходить, но кто, когда слушал голос разума? Голос, так издевательски похожий на то, как Ларита Уиттейкер говорила.       Дождь смыл с асфальта грязь оттепели. Детектив ступает в лужу прозрачную и теплую. Почти летний ливень. Вскоре снова станет холодно. Возможно уже ниже пятнадцати, и у Чешир всего навсего лихорадка, от которой девушка краснеет. Воздух горячий, за рёбрами угли. Кислород сгорает с такой скоростью, что у Китти сбивается дыхание.       Как во сне.       Это было катастрофично.       Это было убийственно хорошо.

***

      Чешир чувствует себя куклой. Снова. Той, которую связывают теми самыми веревочками, за которые дергали прежде.       Суть игры детективов отличается от той, что девушка вела раньше. Кто первый сорвётся. Китти проиграла, но по правде говоря... это её вжимают в книжные полки.       Цепляются друг за друга так рвано, дико, грубо, будто сейчас их отнимут, оторвут прямо с кожей и кровью — разведут по углам.       Дышат в губы. Почему он не дает им поцеловаться? Почему уворачивается, оставляя на шее, плечах следы. Те самые, что Китти ещё долго будет фантомно чувствовать.       Холмс удерживает за запястья, прижимает к книжным стеллажам. Полки впиваются в лопатки.       Это Бартс. Снова архив госпиталя. Кто угодно может просто свернуть сюда. Интерн, уборщица, охрана, доктор Ватсон, ушедший в морг за какой-то мелочью, которую обронил. Китти не помнит. Она просто продолжает захлебываться.       Мужчина разворачивает коллегу к себе спиной, удерживая запястья уже одной рукой, заламывая. Это не больно. Так даже лучше — не надо никому знать, что Чешир ноги не держат. Прижимается лбом к корешкам папок с историями болезней, только бы видеть руки сыщика, смотря вниз.       Не пальцы, а издевательство над светлыми чувствами Китти. Чистое искусство. Сдирают пуговицы рубашки, которой вскоре свяжут девушке руки. Два почти белоснежных паука. Связывают, впутывают, отравляют. Не иначе — почему ещё у сдержанной, педантичной, собранной Чешир едет крыша?       Ненормальная. Совсем рехнулась.       Сейчас ведь точно распахнется дверь.       Пуговка брюк поддалась с тихим скрипом ещё тугих ниток, и девчонку ощутимо тряхнуло электричеством. Помешательством. Паранойей.       Думать о двери и о собственном инкогнито не получается. Пальцы сыщика пересчитывают ребра, скользят выше, сжимая сосок сквозь тонкую, прозрачную ткань чертового бра. Держать там, собственно, нечего, поэтому на Китти всего лишь неосязаемый кусочек шелка. — Просто здесь холодно, - шепчет на ухо Холмс.       Чёрт.       Чёрт!       Она вслух на шелк и размер сетовала. — Просто ты педофил.       Китти язва. За это получает ощутимый укус в шею. Нет, это выше воротника. Этого не скрыть. Не надо напоминать о возрасте. От этого растет нездоровый азарт.       Придерживает поперек груди, не заботясь об уже связанных руках. Девчонка и не сопротивлялась бы. Не хочет. Не может, потому что мужчина скользит второй рукой под резинку белья.       Он говорит что-то. Явно не то, что Китти понравилось бы, но она не слушает. В ушах гул. В ней пальцы Шерлока.       Один.       Всего лишь невесомо касается. Дразнит. Этого достаточно, чтобы детектив задохнулась. Этого мало, чтобы...       Второй.       Двигается медленно, с редкой для него ласковостью. Это не уменьшает грязи ситуации. Чешир краснеет, как при лихорадке. Не в голос. Только не застонать в голос. Дыхание немое, и просьбы чуть ближе, чуть быстрее, чуть милостивее относиться к неё слабостям — тоже немые.       Китти слушает голос Холмса. Слишком низкий, прокуренный. Он пробирает до дрожи, до самого позвоночника. Девчонка закусывает губу — он ведь так ни разу не поцеловал, а стоило обернуться, чтобы попросить, сыщик тут же оставлял поцелуй на открывшемся участке шеи. На бьющейся жилке, но не на губах.       Измывается.       Три.       Чешир давно не вело так сильно. Она даже не может возмутиться — сама на пальцы насаживается.       Мужчина делает всё это далеко не для просто секса. Ему жизненно необходимо иметь возможность наблюдать за тем, как Китти нечего будет сказать, как она прячется за бумагами, только бы Джон Ватсон, который уже, вероятно, учтиво стоит за дверью, не смотрел на неё с этой всепонимающей улыбкой.       Приблизить Чешир к смертным. Приблизить девчонку к грехопадению, рассыпая её, как раскаленный песок. Заставить умолять.       И Китти просит. Шепотом, разрывая слова на слоги, по мере того, как из неё вышибают дух.       Холмс знает её наизусть. Всего лишь немного меняет угол. Всего лишь озвучивает ту грязь, от которой колени подкашиваются, и Чешир вдыхает в последний раз. В жизни, наверное.       Тело прошивает что-то неконтролируемое, парализующее. Китти дрожит. Этот тремор Шерлок помогает пережить, придерживая за талию. Этот тремор он и спровоцировал.

***

      Этот самый сон всё ещё отдает пульсацией в висках. Прогулка под дождем должна отрезвить, но от сжавших горло воспоминаний стало только лихорадочнее.       Такое сниться не должно. Не ей. Не с Шерлоком. Китти приняла безапелляционное решение — она больше не впустит мужчину в свою жизнь. Достаточно с неё переломов и прочих травм. Пачка гештальтов и без того до ужаса сомнительная.       Но картинки перед глазами слишком четкие для человека, чьи ресницы уже слипаются от дождя, глаза слезятся от ветра.       Ненормальная.       Это уже из разряда нездоровых маний. Шерлок Холмс... Китти не далеко отошла от дома — свет в окне второго этажа ещё виден. Нужно дождаться, пока он погаснет, иначе взбредет чертовски опрометчивая идея заглянуть на Его этаж. Повестись на желтый огонек — спалить о лампу крылья.       Крошечный ночной чешуекрылый с насквозь мокрыми усиками. Иссиня-серыми волнами склеенных, слипшихся волос. Они стекают по плечам, как расплавленный металл. Влажная кожа хромовая. Чешир — таящий кусочек фарфора. Её вскоре размоет дождем, и она, наконец, растворится в асфальте, сточных трубах.       Исчезнуть из Лондона. Город стал Родиной, а ведь девушка редко чувствовала что-то подобное, но сейчас это что-то ускользает прямо из её рук.       Она как-то совершенно ненужно сходит с ума.