Я хороню сестру.

Коридор кажется бесконечным. Тусклый – света нет совсем. Интересно, это у инквизиции специально так, чтобы было ещё более неуютно? Клара идёт туда, куда дует ветер – наверное, потому что выход должен быть там. Коридор превращается в лестницы, бесконечные пролёты, пол поворачивается в потолок, а ветер завывает какофонией, подхватывая тонкое девичье тело, норовя столкнуть её. У ног шелестят волны, бьются о щиколотки буйки раскинутых сетей.

И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков. И они тотчас, оставив свои сети, последовали за Ним.*

Звуки моря всё громче, превращаются в какофонию шума прибоя, шелеста, дыхания. Оно наваливается, прижимая её к бетонному полу. В голове становится свежо и свободно. Пусто. Вода уходит, не оставляя ничего – ни влаги, ни ветра, ни коридоров – только холодный пол. Куда теперь идти? Выхода, кажется, нет. Становятся холодные монументальные стены собора, в алые витражи бьётся свет. Время, безжалостный палач, застывает тут. Всё перевёрнуто, опять, и на потолке даже видна Аглая, сидящая на троне. Волосы чёрным потоком растрёпаны- так нетипично для госпожи инквизиторы, совсем необычно. Собор вдыхает полной грудью, широко расходятся ребра и Лилич раскрывает холодно-голубые глаза. Клара просыпается. Над головой – всё то же небо, с теми же звездами. Ничего не изменилось кроме одного – Клара теперь не одна, кто-то тут, стоит рядом, пронзительно буравит её взглядом. Это, как минимум неуютно, и от этого хочется спрятаться. Но никто не может спрятаться от своего отражения. Мёртвые глаза смотрят вскозь, не мигая. То ли внутрь, то ли вникуда. Лицо кажется мертвенно-зелёным. Они обе не дышат, смотрят подруга на подругу. Это не отражение, это всё неправда, это неправильно. - Где твоё сердце? – Вопрос тихий, шелестящий – от него не отвернуться, не отвертеться, не уйти от него. Где Кларино сердце? Куда она его спрятала, где потеряла? Сама бы она знала ответ, может, и жить стало бы легче. - Не знаю. Я ещё не проснулась? Наверное, да, потому что ты мертва. - Мертва ли? – Лицо отражения внезапно приобретает ехидное выражение. – А вдруг это я живая, а ты – лишь клочок воспоминаний? Никто не может сказать точно. На Клару наваливается сонливость и она опускается обратно на землю. Она ещё не проснулась, вот и всё. Она умерла и никогда больше не вернётся. Она осталась одна такая, а её близница сгинула вместе с Язвой. Она спит и видит долгий сон. Но может после него в голове станет яснее. И то, что было у Бурах, тоже сон, может быть, и всё же не до конца её все ненавидят? Было бы хорошо. Клара просыпается ранним утром. Жухлая трава закована в иней – зима потихоньку вступает в свои права. Вокруг нет никаких следов чужого присутствия. Значит, сестра Кларе лишь приснилась, и осознание этого невероятно радует Самозванку – ведь, получается, сестра на самом деле мертва, сожжена и забыта. Клара – целостная. Вроде бы, потому что Клара не чувствует ничего. Она поднимается, стряхивает землю с одежды и тихо плетётся к Оспине. Может, Эспэ-инун сможет помочь ей хоть немного, разрешит остаться хотя бы на пол-часа. Даже не поспать, просто вылить на голову воду, чтобы думалось легче. Оспина действительно впускает Клару, хоть и ворчит недовольно. - Неужели ты теперь с инквизиторой водишься? Интересно получается, но так уж и быть, пытать тебя не буду, сама всё скажешь. Слухи в Городе разлетаются очень быстро, так что Клара даже не спрашивает, откуда слушок принесло. И так все уже знают, что же теперь гадать, где у этого корни. Просто берёт таз и кувшин с водой, удаляясь в одну из запустелых комнат. Холодная вода льётся на шею, за загривок, на короткие волосы. Клара ерошит свои всклокоченные космы, вымывая пыль и землю. Говорят, что чистая голова помогает думать, может и Кларе поможет? Думать ведь нужно много о чём. О предложении инквизиторы, о том сне и вопросе – где её сердце? Оспина заходит, накидывает на голову девочки полотенце, что бы вытерлась. Клара невнятно благодарит, фырча вытирает лицо и волосы. Ощущение, что одежда вросла в кожу и её теперь не снять, не выдрать. Оспина молча садится, тихо кряхтит. Клара неловко сипит, складывая полотенце и задумчиво опускает глаза. Знает же, не скроет ничего от колких глаз Эспэ-инун. - Она предложила мне уехать, - девочка говорит это нехотя. – Я пока не знаю, согласиться ли. Я, мне кажется, вообще сейчас ничего не знаю. - Уехать? – Оспина словно пытается понять смысл сказанного слова, а потом морщится – оно ей не нравится. – И куда уехать? В столицу тебя затянет, как в болото, и не вернёшься потом. А тут – степь родная, она тебя не оставит никогда. Она никогда не отпустит, Клара. – Последняя фраза звучит угрозой. Даже если Клара захочет, Степь же оплела её уже своими корнями и из них не выпутаться. Зачем ей уезжать – такой малодушный и трусливый поступок – а главное бессмысленный? Её не отпустят отсюда. - Я не знаю пока. Может, и не уеду никуда, тут останусь. – Клара сжимается и сипит, потирает мокрую шею. – Не хочется мне сейчас думать. - А когда ещё думать, м? Тебе всегда думать некогда будет. Времени никогда много не бывает. - Сейчас этого времени много. Кажется, оно бесконечно сейчас. – Клара вздыхает и поднимается, кутаясь в свою шаль. – Ладно, Оспина, я пойду. Спасибо. - Незачто. Таз с водой вынеси. Самозванка поднимется, идёт, смешно переваливаясь, пытаясь не расплескать грязную воду. Вода выливается, таз остаётся у крыльца а сама Клара идёт в сторону Боен. Они возвышаются всё той же бесформенной громадой, только теперь они молчат. Внутри, вероятно всё ещё теплилась жизнь, но большая часть выживших уже ушли вслед за маленькой Матерью-настоятельницей. Уходит всё, никто не хочет остаться. Над чем же останется властвовать Хозяйкам? Над пустыми улицами и полыми домами? Они останутся в этой захлопнувшейся ловушке. В итоге все они потерпели поражение. Город умер и останутся только самые верные да приросшие. Кларе это уже безразлично, ей нет дела до других. Только к чему когда была эта борьба, когда три врачеи пытались доказать именно свою правоту? Ответа, конечно, нет. И вряд ли кто-то знает, даже те же Хозяйки. Хочется пойти к Катерине, положить голову на её колени и просто поплакаться, что бы выслушали и погладили по голове. Но Стержень всё так же внушает страх – вдруг её вновь оттолкнут и выгонят? Не хочется приходить только для того, чтобы быть выгнанной. Она всё равно недолго стоит около дома Сабуровых, тоскливо смотрит на окно, в котором теплится слабый свет. Она там будет чужая. Хочется тепла, конечно… Да только кто даст это всё? От этих мыслей хочется просто вести себя как маленькая ребенка, топать ногами и кричать что это всё несправедливо, что она, после всего что сделала, не заслуживает такого отношения. Хочется рассыпаться перед всеми – ну посмотрите, у меня душа чистая, мне от вас ничего не нужно – и что мне сделать, что бы вы все поверили? Неужели вам нужно что бы я разорвала грудную клетку, как пеликан, вырвала бы из клети своё сердце да вам всем скормила? Господи, Боже всемогущий, ответь, что же делать? Укажи слепой путь, утешь бессердечной боль. Или ты давно оглох к чужим мольбам и тебе безразличны муравьи под твоей рукой? Может, пойти в Собор? Мольбы, конечно, не услышатся и там, но может хоть легче станет. По крайней мере вряд ли станет хуже. Утешения в серых камня тоже не найдётся, но возможно тиканье огромного маятника будет хоть каким-то успокоением. С каждым шагом в сторону площади Мост эта идея казалась всё лучше. Заодно Клара подумает всё же над предложением Лилич. Времени конечно ещё много, но чем ещё занять себя? От бесконечного мотания по городу болят ноги – от неудобной обуви, от камней, песка и пыли. На пути наверное нужно будет поменяться с кем-нибудь. Многого она конечно предложить не может, но в кармане что-то да завалялось. Долго искать того, кто согласился бы меняться не пришлось – Клару за рукав дёргает Лапка – девочка из двоедушников, неловко тыкает пальцем в её карман, спрашивая что есть на мен – словами спросить она не может – нема, так что изъясняется жестами, какими может. - А у тебя есть что? Лапка достаёт из кармана все свои сокровища – орехи, ленточки, бусинки, смотрит выразительно, мол, бери – да не обмани. - А бинтов у тебя нет? Мне они очень сейчас нужны. Что угодно из своего отдам за бинт, клянусь. Двудушница тихо сипит, роясь по всем карманам, а потом кивает, радостно улыбается и ловким движением руки достаёт моток марлевых бинтов – они совсем жалко выглядят, растрепанные – но жаловаться не приходится. Клара же достаёт свои скромные пожитки, и Лапка выбирает иголку да моток ниток, расплывается в счастливой улыбке и робко обнимает Клару. Самозванка слабо улыбается – хоть кто-то ещё от неё не шарахается как от проклятой. - Спасибо, Лапка. Я пойду, а ты береги себя. Бинты приносят временное и слабое облегчение, но это уже хоть что-то, и теперь можно дальше продолжить свой неловкий путь. На площади Мост над Кларой нависают тяжелые громады Собора и Горн, тоскливо раскачиваются петли ещё не убранной виселицы. Безжизненные камни словно следят за ней, за каждым движением и вздохом. Она скованна тут сильнее, чем где-либо ещё, погребена под осколками Башни. От Собора волнами расходится тиканье маятника, эхом резонируя сердцебиением. В этом месте никогда не было Бога, лишь Время, которому дали ракушку-оболочку, в которой чудом уместилось столь многое. Ровные ряды скамеек не полностью пусты – по крайней мере даже если так и кажется, потом наконец замечаешь одинокую светлокудрую фигуру. Ева Ян сидит, облокотившись на передний ряд скамеек, положив подбородок на кисти. Её взгляд устремлён наверх, к витражу, такой хитроумной ловушке для солнечных лучей. Она кажется тоже глубоко в своих мыслях, не обращая внимание ни на что, следя рассеянным взглядом за хаотичным танцем пылинок в солнечном луче. Клара тихо садится рядом, складывая руки в молитвенном жесте и утыкаясь лбом в большие пальцы, про себя обращаясь к всесильной и всезнающей сущности, которой, вероятно, и не существует вовсе. Боже, ты тебе абсолютно плевать на мою боль, так же на всю остальную человеческую боль. Тебе не важны ничьи слова и ничья вера, и сейчас я тут лишь потому, что мне нужно выговориться. Боже, даже если виновата я, в чём вина Евы, где вина Лары – за что терпят они эти несправедливые и жестокие испытания? Разве нету у них права на душевный покой и счастье? Ладно я, Господи, я могу вынести те испытания, но зачем вырывать такие чистые сердца из груди? Это не честно и так жестоко… Никто ведь не заслужила такого. Дальнейший внутренний монолог не задаётся, в голове мысли начинают зацикливаться, стали подобны спирали, всё больше напоминая сломанную пластинку, которую беспечно оставили в граммофоне с затупившейся иглой. Всё возвращается то к наступающим волнам то к голосу, заполняющим пустую голову. Не хочется думать. Так они и сидят – тихо, боясь, лишний раз вдохнуть чтобы не потревожить солнечные лучи. Тишина даже если не приносит ответы на вопросы, то хотя бы немного успокоила бурю в душах. Ева поднимается, шурша юбкой платья, слабо улыбается. - Спасибо, Клара, - это произносится робким шёпотом. – Если что, двери Омута открыты для тебя. Это приглашение столь неожиданно, что Клара отрывается от молитвенного монолога и недоверчиво смотрит на тонкую фигуру, столь похожую на ангелу. Дружелюбие порой пугает сильнее, чем плохо скрываемая неприязнь. Кажется, что в доброжелательности есть какой-то подвох, да и само слово словно бы всё состоит из иголок. - Мгм… Неуверенное согласие. Она не понимает – с чего такое приглашение? Ева на этот немой вопрос не отвечает, просто улыбается, прежде чем выйти и оставить Клару одну. - Ты же не пойдёшь к ней, м? Клара уже не удивлена появлению близницы, которая вроде как должна была быть развеянной по Степи прахом. Уже нет сил кричать и гнать её прочь. Нет желания задавать вопросы о том «как» и «зачем». - Почему нет? – единственное, что она смогла спросить. - Потому что ты не нужна ей. Потому что ты не нужна никому – даже инквизитрессе. Она быстро разочаруется в тебе, - Клара сидит, болтая ногами и лишь косясь на собеседницу. - И что тогда делать мне, раз я никому не нужна? – Самозванка даже не оспаривает тезис о том что она обязательно разочарует окружающих. Она спорить не может, да и может её злая копия говорит правду? Ответа нету. Собеседница лишь встаёт и уходит прочь, весело припрыгивая. *Евангелие Марка