Я хороню сестру.

Клара просыпается на скамейке в Соборе. Болит шея, голова и затекли ноги. Противно сводит судорогами под коленями. И как она вообще умудрилась уснуть тут? В голове бардак и единственное, что запомнила Клара со вчерашнего дня это слова той, что сидела рядом с ней, и от этого нападает безмерная хандра. Она ведь действительно не нужна. Кому нужны её страхи, её тревога и боль? Все ждут чудес, того что она сама возьмёт и взвалит на плечи чужую боль. Девочка массирует шею, хмурясь и зацикливаясь на своих мыслях. Другое в голову и не лезет, только иногда пробивается обида на Бурах за всё же такое несправедливое отношение. И что что она соврала случайно, но не со зла же! Но потом волной накрывает понимание что Артемия возможно абсолютно права. В конце концов, у менху сердце чует, что верно, тому и рассуждает верно. Хочется взять и починить себя, понять, чего всё разбилось, всё собрать и вставить обратно. Но человек ведь не машина, чтобы в голове винтики менять. Как бы ни хотелось, и что бы кто ни говорил. Странно разрывается – кажется, можно собрать себя и в то же время остро желается проткнуть грудь и остатки стереть в порошок настолько, что бы и забыть свою изначальную форму. Но Клара хочет взять себя в руки, попытаться бороться, кусать себя за собственный хвост и вырваться из этого болота. Нужно быть сильной и предстать перед лицом своей боли. Нужно наконец найти в себе силы для того чтобы двигаться дальше. Её сестра не существует, потому что она помнит, как сжигала её тело – значит, она не могла вернуться. Разбитая панацея – лишь трагическая случайность, а крючок мог оказаться давно, просто потерялся под шкафом – ведь логично звучит? Клара абсолютно нормальна, абсолютно адекватна – правда же? Во всём можно найти какую-то логику. Главное уцепиться за неё, не отпускать, чтобы не утратить рассудок во всём этом беспорядке отсутствия эмоций. Нужно верить в то что голос и очертания её же – это всё воображение, и больше ничего. Мыслями ненадолго она обращается к Богу, надеясь, что Он ниспошлёт ей хотя бы утешение, успокоит её мечущийся разум. Но Богу, конечно, всё равно, и Он молчит безжизненным камнем. Молитвы застревают в горле, так и не находя выхода в звуках, якорем зацепившись лишь за одно – за слова извинения. Простите меня, простите – я ведь подвела, я ведь могла быть – могла сделать лучше, правильнее, выврачевать Город – без скальпеля, без иглы, просто ласковым и чутким касанием пальцев – Чудом искреннем, детским, таким, какое не понятно взрослым с огрубевшими сердцами. Я должна была сделать это раньше – до того как появилась эта пульсирующая рана на месте Многогранника. Не успела. Может, потому что слишком маленькая – потому и не поспела? Ноги короткие, весь Город оббежать и не смогла – выдохлась на пол-пути. А может, сама отвлеклась – на себя, на свою близницу, с головой ушла, себя отдала на то, чтобы вывести её на чистую воду и вот теперь… она тут. Думать о прошлом – бесполезно. Руки опускаются от бессилия, и вроде бы понятно, что ничего не исправить ведь, и сто раз говорено было самой себе – хватит зацикливаться в этом, подобно ужу пожирающему собственный хвост. Лучше подумать о будущем – сходить, например, к Аглае, узнать, когда прибудет поезд… интересно, она хоть сама об этом знает? А тогда что делать, интересно? Куда идти? Ева приглашала… да только нужна ли Еве такая соседка на самом деле? Пригласить-то можно всегда, приглашение – это просто слова, а если она и правда придёт, будут ли ей рады? Откроют ей дверь – следом идёт и беда. Аглая ходит из стороны в сторону, зажав истлевшую сигарету между пальцев, сосредоточенно разглядывая противоположную стену. Она сама ничего не знает и эта неизвестность подтачивает её силу и уверенность. Хочется ей наконец вырваться из этого тяжёлого, сонного города, вернуться к своей работе – без неё она словно бы цепенеет. Так нельзя жить? Аглая с этим явно не согласна. На Клару инквизитресса смотрит пронзительно, но словно бы всквозь, и не на Самозванку вовсе, а всю на ту же противоположную стену. - Я сама пока не знаю, когда прибудет поезд. Ты уже всё решила, я полагаю? – Лилич стряхивает пепел, кривится, понимая, что сигарета вся истлела и закуривает новую. Вишнёвый дым наполняет не только лёгкие, но и голову. Легче от такого не становится, но разве Аглая сейчас хочет как легче? - Я не знаю пока. – Клара признаётся в этом неловко – не хочется давать хоть какую-то ложную надежду. – Я слишком запуталась в себе, я не понимаю, что я хочу от себя и своего будущего. Простите. Я просто хотела бы узнать, как много времени у меня ещё есть. - Не стоит надеяться на то, что его много. Вряд ли внезапно мне объявят выходные, так что максимум – неделю. И… Клара, я всё же надеюсь, что ты примешь решение как можно скорее. Потому что от тебя требуется только согласие, а мне… необходимо будет решить пару вопросов, отправить некоторые письма, ты должна сама понимать – такие вещи просто так не делаются. Так что чем раньше ты скажешь мне о своём решении тем легче мне будет решить всю бумажную волокиту. Клара замолкает. Думает. Вот так, она причиняет лишь неудобства тем, кто хочет ей хоть как-то помочь. Она словно бы слишком большая, неуклюжая, каждым своим движением занимает всё больше места. - Мне… жаль. – Голос становится виноватым и тихим, Клара опускает взгляд, словно ругаемая ребёнка. Аглая смотрит на неё удивлённо и тяжело вздыхает, затягиваясь горьким дымом. - Клара. Ты зарекомендовала себя как достаточно взрослая и рассудительная подростка. Что с тобой случилось? - Не знаю. Сломалось что-то, может быть. Пройдёт, думаю что. – Самозванка находит в себе силы улыбнуться – не по-настоящему, конечно же, но очень похоже на правду. – Всё хорошо. Она сама не верит, что её голос может быть таким живым и нормальным. Аглая, кажется, не сильно верит этому голосу, хмурится – словно пытается разгадать эту фальшь. Она не может понять причину, наверное, но она чувствует. Сжимает Кларино плечо, крепко, разглядывает взглядом охотничьей птицы. - Сломалось… хорошо. Всё же я буду ждать от тебя ответа. Когда будешь готова – ты всегда знаешь, где меня найти. Кларе кажется, что сейчас её надежда на спасение из этого странного омута чувств ускользает с пальцев, как уж. Холодно, тупо и ничего непонятно, она тыкается, словно слепой котёнок без мамки. - Угу… я скоро приду с ответом. – Самозванка разворачивается, что бы уйти, но у дверей останавливается. – Аглая, а вы верите, что панацею я разбила? – в голосе слышится сомнение и страх. Аглая кивает ей. - Я, скажем так, сомневаюсь. Но, скажем так, мне кажется, что если бы ты сделала это, то на тебя явно бы никто не подумал. Считай что это комплимент. Клара уходит. Сомневается. Значит, всё же не доверяет. Значит – допускает, что она могла сделать это. А вдруг все верят, что она ненормальная? От этого становится страшно. И не у кого спросить, удостовериться, что с ней всё в порядке. Ну подойдёт, спросит, а на неё покосятся – действительно ведь безумная, вопросы такие задавать. Самая страшная судия для неё – это она сама, и приговор, который вынесла себе она, слишком неутешителен, чтобы верить ему. Слишком несправедлив. Ей жаль. Ей жаль тех, кому она причиняет дискомфорт самой собой и почему-то до остроты в груди – саму себя жалко, и от этого тошнит – как же это противно, жалеть себя, думать о том – как к ней несправедливо всё и не бороться совсем. А с другой стороны – бороться сил совсем нет, и иногда мысли о том, чтобы исчезнуть становятся всё более привлекательными. Быстро сдаться и не появляться больше никогда. Нужно думать о будущем, но мысли не могут уйти даже на минуту вперёд. Она до сих пор не подумала о том, где провести ночь, и что поесть. Всё слишком безнадёжно и покрыто чёрным – словно грязным саваном. Боже, что она наделала? Она же делала всё правильно, не так ли? Почему же настойчивый голос отражения звучит всё громче из каждой отражающей поверхности? Всё чаще она просто бездумно мечется по Городу, улицы которого, кажется, опустели насовсем, оставив Клару наедине с терзающими её сомнениями. На улице всё больше того, что какой-то странный человек однажды назвал «мёртвыми вещами». Самозванка не совсем понимала тогда, как вещь может стать мёртвой – даже такая как осколки ампулы из-под морфия. А сейчас она смотрит на это всё – не выволоченные кресла, распотрошённые матрасы, разорванные книги, у которых ветер и слякоть отобрали последние крупицы хранимой на бумаге истории. Вот что такое мёртвые вещи - забытые, ставшие ненужными. Всё становится похожим на какую-то ловушку – словно бы Город это вовсе не нечто живое, а удавка, вцепившаяся в её лодыжку, и как бы она не дёргалась, верёвка сжимается всё сильнее, причиняя больше боли. Дикий зверь она. Вовсе не человека, и даже не создание степи – просто потерянный зверёк, тыкающийся по углам в поисках наиболее тёплого места. Оно не находится, а с каждым движением, наоборот, холод сковывает её сильнее. Чтобы не думать больше о ночлеге Клара направляется к Оспине. Та не должна прогнать, правда ведь? Ей хотелось бы надеяться, что Оспина не погонит её, хотя, конечно, она может. Может, она не будет ей рада, но словно бы кому-то она вообще была рада. У неё хотя бы тепло, можно поспать и поговорить с кем-нибудь, чтобы разобраться в себе. Поговорить не удаётся – перед домом Оспины толпится много людей. Интересно, что такое? Все они щебечут на степном языке, который теперь кажется слишком чужим и не родным. Голос Оспины – до боли со знакомой, болезненной хрипотцой, пытается всем ответить, всем что-то объяснить. Среди гомона чужих Кларе вновь кажется, что пробивается её голосок. Неживой и ржавый – но её. Подходя ближе она понимает, что ей просто кажется. Нету вовсе никакой близницы среди толпы степняков. Всё ей просто кажется. И в Соборе никого не было вовсе, это приснилось ей… нужно просто думать хоть каплю рационально. Заставить себя поверить что ты просто устала, вымоталась и разорвалась на части и теперь, потому тебе снятся такие сны и чудится свой же голос. Что же тогда с панацеей? Запах крови чувствуется так явно, словно она стоит сейчас посреди той коморки, и на руках её это бесценное лекарство… всё, Клара, хватит! Это просто твой разум следует за тобой собственным палачом. Он постоянно цепляется за ненужное… и как вообще ехать в Столицу? Аглая ведь полагает, что Самозванка выучится сначала, а потом уже кто знает? А как она даже выучится, с таким бардаком в голове? И вовсе никак, и всё совсем неправильно, и это её так злит в себе. Может, воспользоваться гостеприимством Евы всё же? Она ведь славная девушка и в её душе нет места притворству или лжи. Если уж пригласила – значит, может, действительно не против? Нет, нет, нельзя. Не к Еве. Что-то внутри остро запрещает Самозванке идти к златокудрой Ян. Неужто боится столкнуться с молодой Каиной? Хотя вряд ли. Она просто не хочет и большего объяснения ей не нужно. Не оправдываться же ей перед самой собой? А можно вообще не думать о ночлеге, особенно если спать не хочется. В конце концов пока это не создаёт ей проблемы. Проблем у неё сейчас словно и нет, но непонятно тогда, от чего так тяжело, словно она сама и надумала себе все проблемы, просто потому что ей не хочется спокойной и нормальной жизни. Но это же тоже абсурд! Она точно сходит с ума, пытаясь понять, что она хочет сама от себя. Она хочет чтобы ей стало спокойнее, но она словно ждёт того что бы это «спокойнее» устроил кто-то кроме неё, потому что она устала бороться. Это ведь сложно – думать, решать, разрываться, лучше бы её просто взяли маленьким свёрточком и как-то без неё решили её судьбу. Нужно в столицу – увозите, не нужно – ну и не трогайте её. И она себя трогать не будет, может так и полегчает.