Я хороню сестру.

Самозванка находит себя за вглядыванием в Степь. Она не знает, сколько стояла так – минут пять или целую ночь. Что она делала всё это время? Стояла и смотрела вдаль? Или часть чего-то просто выпало из её головы? Знать бы ещё сколько времени – вокруг всё серое – Солнце ещё не встало, его ещё нет, но если бы небо было чистым, оно бы уже стало золотисто-голубым. Но небо словно замотанный в тюль, плотный, но холодный. Тревога в голове заменилась приятной безразличной пустотой. Некуда и незачем спешить, она, кажется, нашла место, которому принадлежит. Не стоило мучать себя, пытаясь собрать себя по кускам, не стоило с остервенением вырывать корни прочь. Вроде и кажется, какие у неё корни, а делаешь шаг – да не вырвешься, дальше не шелохнёшься – всё ушло настолько глубоко. И сейчас пошевелиться не хочется, хочется продолжить вглядываться в бескрайнюю Степь, в то, как изморозь коснулась пожухлой травы. Пахнет дождём и близостью разложения, а ещё размякшей землёй. Она поднимается, медленно моргая, смахивая цепенение с век. В груди остаётся лишь какая-то решимость. Она растеряет её очень скоро, но сейчас она есть, и девочка точно знает, что делать. Пока в голове легко позванивает твирь и гуляет ветер, она пойдёт в Стержень. Точно знает – пойдёт к Катерине, сядет к ней, рядышком, и расскажет всё-всё, что знает, всю правду. Катерина же ей может поверить, она может почувствовать, а значит, Кларе это просто нужно выговорить. Возможно это что-то решит. Клара надеется на то, что если она поговорит что-то, в её жизни станет лучше. В конце концов, возможно она найдёт столь желаемое участие и внимание. Ведь так жить – мучительно, неправильно, зная что правильно как-то иначе, а у неё всё идёт совсем не туда. А так хоть утешится получится. Назойливо в голове тысячами насекомых лапок бьются об черепную коробку те мысли которые невозможно обернуть в оболочку чего-то выразимо-рационального, и получается жужжащая пустота. Пытаешься оттуда выудить что-то мимолётное, но оно выскальзывает. Улицы серые. Дома серые. Небо тоже серое. Серое-серое-серое-серое-грязное, хлюпающее, разложившееся-переломанное, избитое-перевывернутое, выволоченное и раздробленное, разорванное ногтями, надломленное пополам – вот какое оно всё. Кларе казалось что стержень это нечто что протыкает небеса, но Стержень, в котором жила чета Сабуровых был каким-то не таким. Он распластался по земле, словно нарочно. Нечему поддержать порядок тут, ни Закону, Ни Богу, ни человеку. Она стучится, но в ответ лишь молчание. Этот дом умер ещё до того как его покинули, и это вызывает какой-то диссонанс – словно труп наблюдает за тобой живыми глазами. Тяжёлая дверь не заперта, Клара прикладывает незначительные усилия, чтобы открыть её и выпустить, словно из сундука, запах затхлости. Света нигде нет, и ощущение в этом доме – словно нескончаемый траур. Катерина сидит на своей большой кровати, сжимая позеленевшими пальцами подушку, стеклянные глаза впиваются в бессмысленный узор обоев. Её веки тяжёлые, и тёмные ресницы не пропускают лихорадочный свет глаз. Дыхание тяжёлое, она сипит, высоко поднимая дрожащие плечи. - Ты пришла… Губы едва шевелятся но Клара знает что именно это она и говорит. Это единственное, что она могла бы сказать в этой ситуации. - Я… пришла. – Ей нечего ответить больше. Клара опускается на колени рядышком, на пол, кладёт голову на кровать. Она пришла чтобы просто помолчать, видимо. Она сама закрывает глаза, прислушиваясь к больному и хриплому дыханию. - Ничего больше не остаётся, кроме как остаться тут. Никого не отпустит, совсем. Ни меня, ни тебя, ни-ко-го… Её руки сжимают кисточки подушки, теребят их, наматывая на палец шёлковые нити. - Это скоро кончится для меня. Скоро, скоро… - она говорит это тихо, продолжает говорить что-то, говорить… слабым голосом, хриплым, дрожащим – словно её лёгкие сдавили сильная рука, не давая дышать, желая замолкнуть её навсегда. Клара поднимает голову – она кажется чугунной, с плохим предчувствием пытается взять подушку. Для ткани, набитой перьями, она подозрительно-тяжёлая. Катерина не отпускает, но и не сжимает сильно. Костяшки чуть бледнеют, когда пальцы пытаются сжаться чуть сильнее. Катерина через какое-то время научилась делать хитроумные тайники, но этот был очевидным – в подкладке подушки. Но на этот раз там были не ампулы, а нечто… побольше. Нечто побольше, завёрнутое в платок. Клара не сильно хочет раскрывать платок, она прячет этот предмет к себе – Катерина слишком безучастна, чтобы протестовать. Что она должна чувствовать? Она должна беспокоиться, наверное. Она должна волноваться, думать – может ли помочь, но вместо этого в ней лишь непонятная пустота. Катерина словно покрылась инеем, или заледенела. Даже кончики пальцев бело-зелёные. Клара закрывает глаза, тихо сипит, возвращая подушку – уже пустую, неловко сжимает тонкую кисть. - Я… ещё приду. Может быть. А если нет – я писать буду. Обещаю. Клара смотрит, надеясь хоть на какой-то отклик, но убиваясь об стену наркотического безразличия. Поднимается, тихо сипя, выскальзывает как крыса из маленькой щели приоткрытых дверей. Уходит, воровато оглядываясь, тихо и тоскливо, мнёт ткань платка. Пальцы теперь пахнут чем-то Катерининым – пыльными мешками, которыми стыдливо прячут мебель в комнате умершей, старой, выдохшейся туалетной водой, медицинским спиртом. Забвением пахнет как-то. Клара достаёт свёрток, приподнимает уголок ткани и видит дуло револьвера. Оно холодно блестит – начищенное оружие. Теперь становится страшно. Клара не может помочь Катерине, она даже себе не может помочь… Она подходит и заглядывает через плечо. - Что это у тебя такое, м? – Поднимается на носочки, вытягивает шею, сцепляя кисти рук в замок за спиной. Клара вздрагивает и смотрит в отражение, на лице которой улыбка, похожая на кошачью, хитрая и немного жестокая – так она смотрит на свою добычу. - Револьвер. – Клара сжимает свою добычу. Не отдаст. Её. Она взяла и она точно применит его в доброе дело, или вообще не применит. - - Заряженный? – в голосе среднее между интересом и восторгом, пальцы пытаются проникнуть под куртку, достать этот кусок железа с огнём внутри. - Я даже знать не хочу. – Клара сжимает руку. Удивительно, материальная. Живая. Из плоти и крови – она тёплая. - А давай убьём кого-нибудь? – отпрыгивает, восторженно хлопая в ладоши, улыбка становится маниакальной, что ли, изломанной. - Зачем? – это единственное что Клара может спросить. Мысли как-то спутываются. А почему бы и правда? Не взять, не выстрелить, не почему-то а просто так, потому что она может. Потому что никто не узнает, и она никому не обязана, вроде как. - - Просто потому что у тебя есть револьвер? – близница пожимает плечами. – Давай! Тебя разве что-то сдерживает теперь? Ты просто возьмёшь и один раз выстрелишь, и всё! Это похоже на тот момент, когда Клара стояла на Лестнице, смотрела вниз, и ей хотелось шагнуть вниз. Не потому что ей хотелось умереть, а просто потому что это было интересно – что случится, если она упадёт. Будет ли это больно? Какие последние мысли у неё будут? - Нет, я не буду это делать. – Кларе трудно продраться сквозь стену подобного транса. - Ну же, ты же хочешь этого сделать. Возьми револьвер. Проверь, есть ли в барабане патроны. Найди кого-то и просто убей. Бурах, например. Она же тебя злит. Или Марию! Ты её боишься, почему бы тебе не избавиться от страха? Почему ты прячешься, как крыса среди травы? Клара замолкает. Достаёт оружие, вновь снимает тряпку и смотрит, как оно блестит. Заманчиво. - Потому что это глупо, это странно и я не хочу этого делать. Потому что это пугающе. Потому что я понимаю что эти людини не виноваты в том, что я их боюсь. Рука Клары дрожит и она прячет оружие назад. Оглядывается, но за плечом – пустая улица. Никого, даже тепла не чувствуется. Самозванка вздрагивает, словно холодный ветерок пробежал между её лопаток. Нужно уйти побыстрее. Отсюда, и из Города, наверное, тоже. Интересно, а револьвер, всё же заряжен? Наверное да. Осталось только выстрелить. Один раз, или два, Клара даже не хочет знать, сколько в револьвере осталось. Только один шаг. Чисто из интереса, не потому что тошно или противно, а потому что хочется понять – что почувствуется, как изломаются кости. Это странное чувство когда внутри тебя словно колокол и его язык бьётся изнутри тебя, переполняя чистым звоном. - Эй, ты! – кто-то машет ей издалека. Молодой хмурый парниша-солдат, смотрит сверху вниз, отстранённо и без интересно. – Тебе просила Лилич передать. Бумажка, простая, белая, острая. Записка, написанная ровным почерком – «Завтра поезд. 18.00. Если всё ещё хочешь – жду.» Клара смотрит на буквы, словно собирает их смысл с трудом. Завтра. Время на раздумья – почти нет.