Ветер в моей твоей голове

— Господи милостливый, спаси души наши от греховного искушения, — голос звучит звонко в тиши пустой комнаты, а единственная свечка еле-еле освещает уставшее лицо парня перед иконой. — Защити меня, раба божьего. — он нервно сглатывает, смотрит сквозь огонь на фитиле и закрывает глаза. Тёмная комната совсем не пугает — пугают звуки приближающихся шагов и шелест подола мантии. — Во имя отца... — горячие руки ложатся на плечи, ощущаются гораздо тяжелее, чем есть на самом деле. — И святого духа... — чужое дыхание обжигает мочку уха и неприятно щекочет нервы. — Аминь. — Все ещё молишься, Коу-чан? — противно сладкий голос словно липнет к стенкам сознания, не даёт обернуться к его хозяину, сковывает. Суга по прежнему не рассоединяет ладоней, лишь упирается лбом в них и шепчет свою молитву. Суга просто жаждет спасенья, которого не будет. Одно и тоже изо дня в день. — Хватит. Мы оба знаем, что Он тебя не слышит. — шепчет на ухо демон, жмётся ближе, впивается пальцами в шёлковые ткани и кожу, до боли сильно. — Твой бог спустил тебя на землю и позволил людям обрезать твои прекрасные крылья. В тиши ночного сумрака, в опасной близости, Суга чувствует себя загнанным в угол — снова. Он тушит свечу перед собой и дышит едва заметно, неровные обрубки, бывшие когда-то прекрасными огромными крыльями, ноют, больно упираются в грудь демону и Суга скалится. Он отказывается принимать реальность таковой, какая она есть. — Коли Аз нам воздаст... — Начинает Коуши, стараясь отпрянуть от короля, спастись, найти ещё долю святого в себе из всего,что сгнило в его сердце за последние несколько десятилетий. — Почему ты молишься, Коу-чан? — повторяет вопрос Ойкава, мгновенно зажигая все свечи в комнате. — Бог предал тебя. — Он смеётся над ангелом без глупых смешков, поправляет нагло нимб и впивается пальцами в шею, нажимая на кадык. Суга терпит боль, послушно, как тогда, когда крестьяне рубили ему кости, и перья летели во все стороны. — Бог предал всех нас. Суга хочет закашлять, но гордость, верность Богу превыше. Ему больно, горло сдавливает, чужие ногти глубоко впиваются в плоть, а к глазам подкатывают слезы. Горло царапает колючей проволокой, а пелена окутывает разум, не давая нормально думать. Губы замирают, кислорода становится совсем мало. — Ты грешен так же, как и я, как и Тобио-кун, — как все мы. Признай это, Коу-чан. Богу плевать на твои молитвы. В глазах Ойкавы не пляшут черти — глаза Ойкавы свирепо блестят, и он нагло прижимается к серебристым волосам ангела, вдыхает аромат лаванды и смеётся без смеха. Лёгкие Коуши сдавливает, воздуха в них нет, ничего нет, лишь кровь шумит в ушах. Огонь пляшет от последнего выдоха и расплывается в глазах, превращается в огромное чёрное пятно. Ангел хватается за чужие пальцы, царапает свою и чужую кожу, с хрипами снова вдыхает. — Хорошо... При..признаю — он кашляет и не может — черт возьми, не может понять! — как он вообще докатился до такого. Когда он, чёрт возьми, предпочел Демона Богу. — Ты не святой, Суга. Прекращай молиться в моём замке. Ойкава отходит, даёт прокашляться Коуши. Он хочет уйти, но не уходит — долго смотрит на мешки под глазами парня и еле горящий нимб. Что-то цепляет в этом мертвом свете и все ещё горящих глазах. Что-то шепчет, что завтра всё повторится. Суга никогда не был святым.