Чёрный бархат

      Надпись со стены я оттирал каждую субботу. Всю неделю стена была относительно чистой, с еле заметными следами старых посланий, а в пятницу, как всегда, появлялось новое. Исключительно по пятницам.       Сначала мои любимые новые соседи нажирались, отмечая конец недели, а потом — отмечались у меня. Первое время меня это убивало, но привык. Ко всему же человек привыкает, просто к дерьму медленнее, чем к хорошему.       Под чердаком у нас три квартиры. Одна пустовала — хозяин уже год как обосновался за бугром, во второй жила полоумная бабка, и в последней я. Для кого мои соседи снизу оставляли послания, непонятно.       Очевидно, для меня самого, чтоб не забывал. Кроме надписей, порой ещё и кучи дерьма. Сегодня пронесло. Во всю стену: «Здесь живёт пидор» — и больше ничего.       Поначалу и я сам пару раз люлей от них получил. Вызвал полицию — гниды снизу попритихли, кулаки убрали и стали художествами заниматься. Если в лифте с ними попасться, обязательно в лицо харкнут. Я бы съехал, коли была б возможность, но вряд ли найдётся ещё один придурок, что сдаст так задёшево.       Виной всему был Тошка, что ночевал у меня. Как-то раз я его провожал, и он присосался прощальным поцелуем прямо на лестнице. И в этот момент три плечистых парня вошли в подъезд. Олег с пятого этажа, брат его, Павел, и их общий друган.       Нас немножко помордовали, но сильно не успели — жильцы с первого, услышав шум, пригрозили, что вызовут полицию. Тошка ко мне больше ни ногой — заявил, что жить ему ещё не надоело. Подставил, кобелина, и адью.       Олег с братом и другом жизнь мне изрядно подпортили. Отмудохали пару раз, как я уже говорил, потом не поленились узнать, где я работаю, отправили анонимное письмо, и я вылетел с работы. Хорошо хоть, по собственному позволили написать.       Жалел сильно. В эту фирму я по блату устроился и зарабатывал неплохо. Попытался посылать резюме в другие фирмы, но Олег предупредил, что дело дохлое. С горя устроился в котельную. Теперь мне срут под дверью и разрисовывают стены.       И не надоедает ведь людям! Обет, что ли, дали выжить меня. Их бесило, что я гей, а по глазам видно было, что их в принципе бесило всё на свете. Был бы обычным — ещё бы к чему-нибудь придрались.       К внешности, например, — они к моему виду тоже цепляться любили и всё время спрашивали, почему я такой страшный. Ну страшный, да… Тощий, белый как снег. Не блондин, а белый, словно седой. Ресницы с бровями белёсые и сами глаза бледно-голубые.       В общем и целом не Аполлон. Олега с Пашей страшно это раздражало, и они выживали меня как могли. А я не выживусь — я живучий.       Я в своё время три дня харкал кровью от кулаков отца, вынес такие унижения от друзей, что до сих пор мерзко вспоминать. Никого не осталось. Звонила только бабушка, которую просвещать насчёт меня не стали, по причине её слабого здоровья.       Но ездить к ней запретили. Поняв, что больше не увижу любимую бабулю и деревню, в которой обожал проводить каникулы и позже отпуска, я тогда расстроился больше всего. А потом и бабушка умерла. Жаль…       Но жизнь продолжалась худо-бедно. По вечерам порой выл от тоски и одиночества. В этот Новый год вина выпил и даже разнюнился. Смотрел, как весёлый народ орёт на улице и пуляет фейерверки, и неожиданно всплакнул. Утром сам над собой горько посмеялся.       А ещё мне доставалось от соседки — Евгении Сергеевны. Императрицы Евгении, ёлы-палы. Мерзкая бабка, похожая на ведьму, начала меня гнобить в самый первый день. Заявилась нагло, в грязных ботинках прошлась по квартире, хорошо хоть, на кровать в них не полезла. Сунула нос во все шкафы и командным тоном разъяснила мне, что будет, если я кого приведу или музыку включу громче положенного.       В результате я даже телик без звука смотрел, а если чуть-чуть погромче делал — сразу стук в стену. Чувство такое, что она со стаканом у стены со своей стороны стояла и ждала, когда я что-нибудь плохое сделаю.       Я уже сделал. Я родился — хуже не придумаешь. Но ссориться со старым человеком не с руки, и я в собственной квартире ходил на цыпочках. А если в туалет ночью, да ещё и спускал за собой, то утром скандал, якобы шум на весь подъезд. Как она могла слышать звук унитаза, которой с противоположной стороны, я представления не имею.       К тому же я бегал для неё за продуктами. Евгения Сергеевна могла и в воскресенье в шесть утра позвонить и вытащить за хлебом. Отказывать неудобно, тем более такому рохле, как я. Но каково было моё удивление, когда я узнал, что у неё сын в соседнем доме живёт.       — А он не может сходить? — заикнулся я, и она возмутилась.       — Что я его гонять буду, когда ты рядом? Ноги, что ль, отвалятся?       Я возмутился, отказал, и тут поднялся такой хай, что я про себя подумал, как бы она тоже мне кучи под дверью оставлять не начала. С неё станется, ещё каждый день повадится гадить, и тогда я точно двинусь. Словом, почему квартира мне досталась по дешёвке, больше, наверно, объяснять не надо.       Про себя мне оставалось только мечтать, чем я очень любил заниматься. О всяком там разном… Чтоб у меня, как в кино или как в романе, сначала всё хреново, а потом — бац! — и принц прекрасный… Но лучше бизнесмен. Чтоб красивый и желательно брюнет. И чтоб я у него был единственный и неповторимый. И чтоб мы прекрасно жили в нашем доме у моря. Или в пентхаусе — тоже ничего. Дальше мечты всегда становились однообразными, но очень приятными, и с тем я и засыпал.       Так, наверно, я и жил бы со своими примитивными желаниями, если бы однажды они не воплотились в жизнь. Вот только не всё так радужно оказалось.

***

      Погода в тот день совсем не радовала. Было холодно, мерзко, и болела нога, когда я с размаху растянулся на улице, поскользнувшись. Упал удачно — на собственный пакет с продуктами.       Яйца всмятку, в смысле не мои, а магазинные, помидоры тоже, печенье в крошево. Чертыхаясь и злясь на весь свет, я доковылял до дома, поднялся и наткнулся на полоумную соседку.       — Ишь, замудоханный, — прищурилась старуха. — Откуда ты только взялся такой?       — Из мамки, — буркнул я, возясь с ключами.       — Да ясно, что не в магазине купили. Таких, как ты, только на сдачу давать, когда мелочи в кассе нет. Страшный ты, — покачала она головой. — Тощий, белый весь, как мукой обсыпали. На кой таких рожают только?       — Спасибо, — поклонился я. — Очень приятно слышать. Вы мне тоже очень нравитесь. Прям как увидел — и влюбился.       Бабка вдруг захохотала. Зашлась так, что за дверь вцепилась, чтоб не упасть. Я ждать продолжения не стал. Сегодня пятница, завтра опять стену мыть. Хоть бы у Олежки запор случился. Бабка, отсмеявшись, теперь смотрела на меня, и было такое чувство, что мысли мои читала.       — А поди-ка сюда, — велела она, когда я уже свою дверь открыл.       — Не пойду в магазин, — быстро сказал я и про себя подумал: пусть хоть удавится со злости. — Ногу подвернул.       — Иди сюда, я сказала! — повысила голос чёртова ведьма, и я поплёлся назад.       Бабка сделала мне знак обождать и скрылась у себя. Я подумал, что за деньгами, но она через пару минут вынесла маленькую шкатулочку.       — Вот. Бери. Насовсем отдаю.       Шкатулка с мою ладонь, старая, круглая и резная. Узоры совсем стёрлись, видно было только какую-то фигурку на крышке. То ли чёртик, то ли божок какой. Камушки красные вокруг, мутные от времени. Я взял её и подивился, что тяжёлая. Попытался открыть, но не смог. Ни замочка, ничего, крышка как приклеенная.       — Не открывается она, — кивнула бабка, — и не пытайся. Что там внутри, не для наших глаз. Прадед мой её с Востока привёз и говорил, что ей тыщи лет. То ли царю древнему принадлежала, то ли падишаху какому. Ты постучи по ней и проси потом. Да не сейчас! — рявкнула она, когда я к крышке пальцем потянулся, чтобы поскрести и получше чёртика рассмотреть. — Не сейчас, говорю! Обдумай всё сперва, обмозгуй как следует, а потом уж и проси.       — Чего просить? — ошалел я.       Бабка притянула меня ближе и зашипела:       — То, что там внутри, огромную силу имеет. Объяснить это нельзя — как сейчас говорят: за гранью нашего понимания. Желания исполняет… Только хитрый он и злой. Всё перевернуть, всё переиначить пытается… Не любит нас.       — Кого «нас»?       — Да людей же, вот дурноголовый! — разозлилась бабка. — Говорю, обдумай всё сперва, а потом и желание говори.       — Джинн, что ли, там? — развеселился я. — Так они обычно в лампах сидят.       Бабка посмотрела на свою люстру в прихожей, потом на меня, как на идиота.       — Какие ещё лампы? Думаешь, вру? Силы, говорю. Сестра моя хотела королевой быть, так он её сделал… Королевой в муравейнике… Не видела бы своими глазами — не поверила бы никогда, — пробормотала она. — А шкатулка ко мне перешла по наследству. Я её выкинуть хотела. Выброшу — а она утром на прежнем месте стоит. Пока желания не скажешь — не избавишься. Не хочу, чтоб сыну досталась, — он такой же идиот, как и ты. Но всё ж кровь родная. А ты… Дуракам везёт иногда, а ты полный дурак. А может, и сгинешь…       Я засмеялся:       — Отличный подарок! Кто вам за хлебом будет бегать, когда меня в муравья превратят?       — Найду, коли надо, — фыркнула она. — А ты вот что… Думаешь, двинулась бабка? Да думай как хочешь.       — Бабушка, да я…       — Я тебе дам «бабушку»! Пошёл отсель! И чтоб вытер тут. Натоптал…       Дверь захлопнулась, и я посмотрел на шкатулку. Продать можно, вроде старинная. А с другой стороны, вдруг старая карга обратно за подарком явится? У неё давно кукушка поехала.       Фильм советский вспомнился — «Волшебная лампа Аладдина». Как там… «Слушаюсь и повинуюсь». Вот бы дом… Не, дворец! И чтоб сад вокруг, фонтаны… Что ещё? Вертолёт… Нет, самолёт сразу, и полететь куда-нибудь на Гоа.       А впрочем, зачем лететь? Лучше дворец сразу там, на берегу океана. Или в Каннах. Надо ещё прикинуть, где получше. Чего-чего, а прикидывать я умел. Взял и постучал по шкатулке:       — Эй, кто-нибудь дома?       Постоял, подумал и ещё постучал. И ещё…       И тут двери лифта раскрылись. Это у него бывает иногда — стоит-стоит, чего-то себе надумает и раскрывается. А в кабинке мужичок плюгавенький в плохо сидящем костюме. Уж на что я невысок, а он мне по плечо. Три волосины в разные стороны, глазёнки злые сощурены. Увидел меня и оскалился:       — Ну и чё зырим? Давай!       — Чего давать? — растерялся я. — Подписи собираете?       — Желание, придурок. Чего рот раззявил? До ночи тут с тобой стоять?       Я аж отступил:       — Ка-ка-какое желание?       — Ну заквакала, лягушка, — разозлился мужичок. — В руке у тебя что? Стучал? Вызывал? Говори желание — забодал уже.       Я нервно захихикал. Бред какой-то…       — Вот блядь! Обдолбанный, что ли? — окончательно психанул он.       — А вы джинн, да? Из этой шкатулки? В мультике синий был… А почему вы не синий?       — И даже не голубой ни разу, — успокоил дядька и голос повысил: — Мне тут долго стоять?       — А вы торопитесь куда-то?       Спокойствию своему сам поразился. Не ору, не крещусь в припадке, в полицию не звоню. Мужичок зло ноздри раздул и глазами так сверкнул, что я попятился.       — Ладно, ладно… Чего хочу… Ну это, как обычно… Чтоб дом, богатство и унитазы золотые в каждой комнате. Денег…       — Хочешь денег — бери кредит, — оборвал он. — Идиота нашёл! Я исполняю только настоящие желания.       — Ах, ну да! — засмеялся я. — Тогда любви хочу. Чтоб меня вот прям ух! Как в сказке чтоб. Это можешь или тоже слабо?       — Сказки, значит, любишь, — кивнул дядька. — Что ж, будет тебе сказка. И любви получишь… если только выдержишь. Любить, мальчик, по-разному можно. По-разному…       И засмеялся так мерзко, что мне веселиться разом расхотелось. Я вдруг вспомнил про муравейник.       — Эй, папаша! И чтоб никаких насекомых!       Мужичок засмеялся в голос:       — Как пожелаешь!       И с размаху долбанул меня в лоб. Я только рот открыл, чтоб возмутиться. Ещё подумал, что не посмотрю на разницу в росте — как двину тоже. И темнота…