Чёрный бархат

      Очнулся я оттого, что ветерок обдувал и птички нежно пели где-то над головой. Почти как у бабули в деревне, когда я в саду под вишнями валялся. Я открыл глаза и долго улыбался, глядя на голубое небо и кудрявые облака. Сбоку листья шелестели, трава мягкая под головой.       И улыбка медленно сошла с лица. Какая трава, какие листики в феврале? И какое синее небо, когда вечер вообще-то? Сплю, что ли?       Я сел и огляделся. Вроде как опушка лесная. Деревья знакомые, а место нет. Вдали деревенька — домики виднеются, за ними холмы с деревьями, ещё дальше снова лес. Трава под рукой мягкая, шелковистая, ветерок по-прежнему обдувает, пичуги свиристят. Я бы ещё с удовольствием посидел, если бы не вспомнил старуху с её шкатулкой волшебной и странного, психованного дядечку из лифта.       Сама шкатулка тут же оказалась, рядом со мной. Ещё джинсы на мне с майкой, а больше ничего. Ни куртки, ни обуви, так босой и сидел. Долго не стал разбираться, что правда — это или то, что вчера, а взял и ущипнул себя за руку…       И вскрикнул от боли. На руке покраснело и вспухло, а сердце вдруг пропустило удар и забилось, как ненормальное. Домой захотелось сильно, и я уже приготовился стучать по чёртовой шкатулке, как внезапно передумал. Желаний ведь три? Джинн там или бес какой, мне без разницы, но желаний всегда три, это даже дети знают. Старуха говорила, что потерять шкатулку невозможно. А постучать я всегда успею.       Уж больно посмотреть захотелось, где я и что за мир такой. А ещё я понял, что это не мой мир. Не прошлое, не будущее, а просто другой мир, хотя и похожий на мой. Почему я это знал, объяснить не мог.       Для начала я решил прогуляться до деревеньки — издали она очень живописно выглядела. В саму деревню не пошёл, влез в кусты и долго сидел, разглядывая. М-дя… Издали всё казалось красивым, как на картине, а вблизи… Лачуги стрёмные, крыши соломенные, оконца крохотные. В центре крыш дыры безо всяких труб, и дым прямо оттуда. Грязь, всё какое-то серое, убогое.       Огородов и вовсе не было, один бурьян. Кое-где люди возились, чумазые дети кидались камнями в двух тощих свиней, валяющихся в луже, а те даже не шевелились. Один раз мимо проковыляли два мужика с чем-то похожим на вилы в руках.       И я понял, что идти туда в моих любимых голубеньких джинсах и маечке, пожалуй, не стоит. А вдруг вроде нашего Средневековья? Спрашивать не станут — сразу на костёр поволокут, а мне ещё пожить хочется. Мудак из лифта обещал мне любовь, вот я её и буду ждать потихоньку.       Ждать оказалось скучно и голодно. Дождавшись, когда немного стемнеет, я прокрался к крайнему дому и снял с верёвки сушившиеся штаны с рубахой. Свою одежду спрятал под камнем, только трусы оставил и шкатулочку.       За широким поясом штанов её пристроил, вроде держится. Сами штаны подвернул, поскольку длинноваты оказались, обрывком верёвки подпоясался. Нехорошо, конечно, воровать, но совести я приказал молчать. Ткань грубая сразу натирать кожу на плечах начала. И есть хотелось очень.       Обойдя деревеньку, я двинулся к дальней роще, подумав, что там, на деревьях, может, можно дикими яблочками поживиться. Рощица оказалась дальше, чем я думал. Я пёр уже час и притомился порядком. Есть хотелось уже сильно, но в роще ничего съедобного не было.       Деревья на наши похожи, одни как ёлки с длинными иглами, другие с листьями всех форм и размеров. Цветы удивительной красоты. Но из-за голода меня уже ничего не интересовало. Я решил, что пора волшебную шкатулку доставать, когда голоса услышал.       Их оказалось пятеро. Мордастые бородатые парни, одеты примерно как я — в штанах, рубахах и в грубых башмаках. Один детина выделялся внушительным ростом, плечищами метровыми и повязкой на глазу.       Я стоял дурак дураком и пялился на них с открытым ртом, а парни на меня. Враждебного в их лицах ничего не было, только удивление. Подошли ближе, заговорили, и — о чудо! — я понял. Ни одного языка не знал, кроме как мазер и фазер, ничего сказать не мог, а тут понял.       — Откуда взялся такой? — спросил одноглазый, и я плечами пожал. Улыбался, как кретин, стараясь произвести хорошее впечатление.       — Я гулял… Заблудился. Думал, может, здесь фрукты какие есть…       — Проголодался, значит, — кивнул одноглазый. — А что это у тебя там под рубашкой?       Я глупо заморгал и вдруг понял, что меня незаметно взяли в круг. Двое по бокам, двое позади. Те, что по бокам, взяли под руки и вроде только дотронулись, как меня пригнуло к земле, и от боли в вывернутых плечах аж искры из глаз посыпались.       — Вы что? Отпустите, я вам ничего не сделал!       Одноглазый пошарил под рубашкой и вытащил шкатулку.       — Ишь какая… Где украл?       — Это моя шкатулка! — завопил я, дёргаясь. — Верните, немедленно!       — Ты гляди, он ещё и приказывает! — засмеялись головорезы. — Вот же наглые воры пошли! Господин Декарей удивится…       — А зачем нам господин Декарей? — перебил одноглазый. — Беспокоить его по пустякам нечего. Разве сами не знаем, как с ворами поступать?       — Не смейте! Я не вор, не смейте! Отведите меня к вашему господину, я ему всё объясню!       Они только засмеялись, глядя, как я трепыхаюсь в их руках.       — Господину Декарею больше заняться нечем, кроме как всяких оборванцев выслушивать. А ну-ка, проверьте, что у него ещё есть.       Остальные словно и ждали этой команды. Треск — рубашка разошлась надвое, штаны дёрнули вниз, и я остался в одних трусах.       — Чой-то на нем, Маран? — удивлённо спросил один. — Белья такого не видал никогда. Ткань странная, гляди, гляди… — Он оттянул резинку трусов, отпустил, и она звонко щёлкнула меня по заднице. — Чой-то такое? А вдруг он не из простых? Смотри, кожа какая… И пахнет так…       — А мне плевать! — зарычал Маран. — На нашей земле попался, значит, наш. И лохмотья на нём крестьянские. А тряпку небось украл и теперь к нам полез поживиться.       — Я не вор! — визжал я, дёргаясь в их руках. — Я заблудился! Кто у вас главный, отведите меня к господину! Он узнает, и вам конец!       Маран шагнул ко мне и так заехал по челюсти, что в глазах потемнело и на миг показалось, что голова оторвалась.       — Я тут главный, — прошипел он, срывая трусы, и через миг они оказались у меня во рту. — Вот так-то лучше, — он ухмыльнулся. — Раньше думать надо было.       Меня швырнули на землю, и жадные, грубые руки зашарили по телу, щипля за рёбра и выкручивая соски. От страха я чуть не двинулся умом. Давился собственными трусами, что засунули чуть не до самой глотки, рожи перед глазами расплывались в пятна. Потом меня перевернули на живот, и перед носом появилась земля с пожухлой травой.       Кто-то просунул руку мне под живот, больно сгрёб за яйца и потянул вверх, заставляя приподнять задницу. Заскулив, я задрал зад как можно выше, чтоб хоть немного боль облегчить, и вызвал тем самым довольный смех. Ягодицы раздвинули, я почувствовал смачный плевок в центр и задохнулся от ужаса. Пятеро… Я же не выдержу…       — Розовый какой, — послышался смех над моей головой. — Ну чисто девка. И чистенький. Такому и вставить приятно.       Я дышал через раз, задыхаясь и готовясь к боли. Разорвут ведь, живого места не оставят. А потом и вовсе… Некстати вспомнил старуху-соседку и её сестру. Лучше бы в муравья меня превратил чёртов джинн. Зачем я взял эту шкатулку? Зачем не выкинул её, не швырнул старухе в лицо? И главное, за что мне это всё, за какие грехи? Но тут рука, сжимающая гениталии, неожиданно разжалась, и послышался разочарованный голос Марана:       — Вот чёрт! Господин катит… Не успели.       Безумная надежда вспыхнула, но снова удар по затылку, и я впечатался лицом в землю.       — Тихо лежи, — предупредил Маран.       Что было дальше, я не видел, отфыркиваясь от земли, попавшей в нос. Услышал только конское ржание, вроде подъехало что-то… И неторопливый голос, от которого неожиданно мурашки по телу побежали:       — И что же здесь у нас?       — Ворёнка поймали, ваша милость. Шнырял тут.       Ах, как эта милость вовремя. Только бы кляп вытащили. Я замычал и ногой задёргал, привлекая внимание, и меня одним рывком вздёрнули вверх.       Высокий мужик в чёрном бархате. Типичный такой персонаж исторических фильмов. Холёный, белокожий. Камзол серебром расшит, кудри до плеч тоже тёмные и гляделки как два штыка. Хозяин, значит, местный. На меня мельком глянул, и по красивому лицу тень брезгливости пробежала — так я на бабушкиного кота глядел, когда он с мышью в зубах заявлялся.       Ну да, поможет, как же. Ему до меня как до жабы дохлой. Небось уже сожалеет, что сие недоразумение в виде меня испортило его прогулку. Скривился даже и хотел отвернуться, но передумал. Оглядел внимательно, чуть нахмурил брови и рукой движение сделал. Кляп вытащили, и я судорожно вздохнул и захрипел:       — Я… не вор…       Двое, что держали за руки, сделали незаметное движение, и в плечах адски заломило. Показалось даже, что хрустнуло что-то.       — Молчать, заморыш! Вякать он ещё будет, — шикнул мне одноглазый и снова хозяину: — Вы не подумайте, господин Декарей. Ну потрогали чуток. Уж больно хорошенький.       — Хорошенький, — как эхо, повторил черноволосый и неторопливо ближе подошёл.       Он продолжал улыбаться, но улыбка стала неуверенной, даже растерянной какой-то. Он сморгнул недоуменно, шагнул ещё и стал лихорадочно стягивать перчатку с руки. Она как вторая кожа обтягивала, и черноволосый даже зарычал еле слышно в нетерпении. Стащил перчатку наконец, отбросил и коснулся рукой моей щеки.       И будто током меня ударило. Совсем чуть-чуть, но только изменилось что-то. Исчезли уроды-насильники, исчезло всё вокруг, и лишь его глаза остались. Они даже свет не отражали, а впитывали его в себя и меня затягивали, как в омут. Я пялился на него с открытым ртом и понимал, что пропал. А он тихо засмеялся:       — Долго же я тебя искал, мальчик мой! Истинный мой.       И вокруг удивлённый вздох. Шавки его выдохнули, как один человек. Отмерли, зашевелились, зашушукались и руки мои выпустили. Ненадолго, правда. Черноглазый красавец со странным именем Декарей тут же обхватил. Носом в волосы ткнулся, по шее провёл — ещё чуть-чуть, и лизать бы начал. Это меня отрезвило. Я упёрся руками ему в грудь и, изогнувшись, вырвался.       — Я не вор! Это он у меня шкатулку спиз… украл. А я просто мимо шёл! Я же не знал, что нельзя. Слушайте… Отпустите, меня? — жалобно попросил я, хоть и понял, что никто никуда не отпустит. — Ну холодно, в конце концов!       И Декарей, выпустив меня, стал снимать свой щегольской камзол. У меня снова всё затряслось.       — Ну не надо, а? Зверь вы, что ли? Приличный ведь человек… вроде…       Голос позорно дал петуха. Просить бесполезно. Будь я сильнее и смелее… Но Декарей, сняв свою роскошную шмотку, внезапно накинул её мне на плечи. На груди края стянул, обхватил рукой и повернулся к Марану:       — Где его шкатулка?       И голос у него заледенел мгновенно. Вот только что чуть не мурлыкал, а теперь так спросил, что я поёжился. Маран тоже плечами передёрнул. Вытащил из-за пазухи мою волшебную коробочку — протянул с поклоном. У Декарея бровь дёрнулась, и он ко мне опять повернулся.       — Как хочешь наказать его за кражу твоей вещи?       У Марана лицо вытянулось. Остальные тоже вытянулись — на лицах страх. Я головой замотал:       — Не… Не надо…       Ещё один повелительный щелчок, и словно из-под земли вырос экипаж, которого я даже не заметил. Вроде как карета, тоже чёрная, разукрашенная, запряжённая четвёркой вороных коней с султанами на головах. Я успел только герб странный на крыше разглядеть, а больше и ничего, как всунули внутрь.       Вот там уже осмотрелся. Салон обит расшитой материей, сиденья мягкие, кожаные подушки. Бара для полного счастья не хватает, подумалось мне, как Декарей, который плюхнулся напротив, выудил откуда-то из-под подушек коробку, а из неё серебряную бутылочку и чеканный бокальчик. Плеснул торопливо и сунул мне под нос:       — Это тебя согреет, мальчик мой.       Спорить я не стал. Выхлебал, едва не подавившись. На вкус как ягодная настойка. Приятная, сладковатая. Декарей тут же налил снова. Напоить решил… Да пусть. Я всунул руки в рукава камзола, ещё хранившего тепло его тела, и уже не спеша принял второй бокал. В груди потеплело, в голове чуть зашумело.       — Куда вы везёте меня?       — Домой, конечно, — ослепительно улыбнулся он.       — А потом?       — Потом всё будет замечательно, поверь мне, мальчик мой.       — Не знаю уже… Не надо меня так называть. У соседа так пуделя звали. Я Валера.       — Ва-Лера? Странное имя, но мне нравится. Что оно значит?       — Понятия не имею, — пробормотал я, выпивая последние капли. — Вкусное вино. Может, и поесть дадут?       — Потерпи немного, Ва-Лера. Сейчас приедем, и всё будет. Что ты больше любишь?       — Чтоб меня не трогали.       Декарей засмеялся, и в смехе его явно слышалось: «Конечно! Дай только приехать…»       Говорить что-либо я не стал — не в том положении. От насильников отобрал — уже спасибо, хоть я и понимал, что отобрал он для себя. Искал он меня долго… Все балы и ассамблеи объездил — не нашёл. Под кустом отыскал. Странно, что там не натянул. Перед холопами постеснялся, наверное, да и не привык, поди, на земле, без подушек-то жёстко.       Вот только смотрел он всё время так странно… И странно то, что мне тоже на него смотреть хотелось. Я глаза вскидывал, но взгляда его не выдерживал, снова опускал. Он красивый, чего уж. Властный. Сидел вальяжно развалившись, тростью поигрывал, а на набалдашнике камень горел с мой кулак. Богатый…       — Не надо бояться, — мягко сказал он, улыбаясь, словно мысли мои прочитал. — Никто больше не обидит. Ты теперь мой.       И я снова голову опустил. Впрочем, ненадолго, потому что карета остановилась, и я про Декарея даже забыл на миг.       Не какой-то там особнячок, нет. Дворец, самый настоящий, высился передо мной на фоне тёмного неба. Все окна освещённые, на лужайке люд с факелами навытяжку, дальше, под деревьями, плошки с огоньками — светло как днём. На лестнице разряженная толпа. И все кланяются без остановки.       Принц, что ли, подумал я осоловело. А может, герцог или князь какой…       Я неловко вылез, оступился и тут же был подхвачен под локоть. И сразу с десяток глаз уставились с жадным любопытством. Слуги видели на грязном полуголом парне камзол хозяина и изумлённо переглядывались, однако спрашивать не решались. Мне стало стыдно, хоть плачь. Куча народу, а я голожопый. Пусть камзол все стратегически важные места и прикрыл, а всё-таки… Декарей понял.       — Ванну! Живо! — рявкнул он, подхватил меня на руки и внёс в дом.       Толпа брызнула в разные стороны, а хозяин потащил меня наверх по мраморной лестнице. Пронёсся, даже не задохнулся — силён, бродяга! И пахло от него… Как же от него пахло! Забыв обо всём, я ткнулся носом ему в шею и забалдел. Ничего больше не видел. Мельком лишь отметил анфиладу комнат — одна другой краше.       Всё в золоте, в зеркалах, стены в инкрустациях, даже на спинках диванов и в подлокотниках камни сияли. Прекрасные статуи провожали пустыми глазами. Всё вокруг буквально кричало о богатстве хозяина. Слуги бежали рядом, заглядывая в лицо.       Ванная комната размером с три мои квартиры, в зелёном мраморе. В зеркалах я увидел себя — ужаснулся. Ноги голые, в синяках, рожа грязная, волосы сосульками повисли. Зато на плечах бархатная тряпка, расшитая серебром. Я усмехнулся и, отвернувшись, стал саму ванну разглядывать.       Она была круглая, утопленная в пол. Из блестящих краников лилась вода — я только крякнул. Средневековье вроде, а водопровод есть.       Куча народу влетела внутрь вместе с нами. На всех коротенькие курточки с блестящими пуговицами, штанишки до колен и белые чулки. На двух тётках алые юбки и бархатные корсеты с цветными шнурками. Волосы на темечке закручены, кудри вдоль щёк, и серьги звенят.       Красивые тётечки, румяные и сдобные, как булочки. Одна стала лить в воду всякие масла из бутылочек, вторая металась, готовя полотенца. Пухленький мужичок с подобострастной улыбкой руки вытянул, намереваясь снять с меня камзол.       — Пошли вон! — снова подал голос хозяин. — Я сам его вымою.       А мне вдруг характер показать захотелось. Чай, не кукла безмолвная, и я взвился:       — Я не безрукий!       — У тебя изумительные ручки, — уверил меня Декарей с улыбкой. — Разве что грязь с них смыть… и со всего остального.       — Вот сам и смою!       И, решительно отодвинувшись, стянул с плеч чёрный бархат. Декарей щелчком выгнал слуг, но сам остался. По виду его я понял, что гнать бесполезно. Ну и пусть! Хочет смотреть — пускай, поди уже разглядел всё в той поганой рощице. Я сел в воду… и застонал от удовольствия. Декарей от стены отлепился.       — Может, помочь? Волосы вымою…       — Сам вымою, — перебил я и, не удержавшись, потрогал краники. — Золотые?       — Да, а что не так?       — Бриллиантов маловато, — съехидничал я и тут же услышал:       — Завтра же прикажу вставить везде, куда скажешь.       Дальше шутить не хотелось. Мыться пришлось под пристальным вниманием, но, уставшему и голодному, мне было уже всё равно. Декарей волосы всё же вымыть помог, и я едва не задремал в тёплой воде. Но только его руки от головы поползли на шею, помассировали нежно и двинулись вниз, на грудь, как я очнулся, и он с видимым сожалением отодвинулся.       Потом был стол. С яствами — другого слова не подобрать. Я смотрел выпученными глазами на жареную дичь, диковинную рыбу и что-то совсем непонятное, но безумно красивое и вкусное. Забыв обо всём на свете, хватался руками то за одно, то за другое. Про себя пытался угадать, что ем, но путался.       Рыба, приготовленная как мясо, и мясо, абсолютно ни на что не похожее. Про Декарея, сидящего напротив, забыл напрочь. Иногда встречался взглядом с ним и тут же снова забывал. Безмолвные слуги подливали в бокал вино, я хватался жирными пальцами, жадно выхлёбывал и снова вцеплялся зубами в очередной кусок. Никогда таким голодным себя не чувствовал.       Под конец подали десерты, и тут меня совсем вынесло. Не кондитерский магазин на Красногвардейской — это факт. Не попробовал бы, в жизни не подумал бы, что настоящие. Желе, суфле, мороженое и пирожные, и всё украшено ягодами, фруктами и шоколадными фигурками.       — Ещё вина? — И под руку подсунули высокий бокал.       Декарей. Только что напротив сидел, а уже рядом.       — Попробуй вот это…       И ложку с чем-то обалденным мне в рот. Губы измазал взбитыми сливками, стёр пальцем и облизал его. Я сглотнул. Декарей смотрел жадно, по взгляду его было видно, что он хочет меня. И приятно, и боязно.       В постели с ним, наверно, хорошо, но… Но я даже с Тошкой три дня встречался, а отдаться мужчине, с которым пару часов тому назад познакомился… Он, конечно, спас меня и всё такое, и вообще шикарный мужик, но всё равно…       — А можно мне отдохнуть? — жалобно попросил я и несчастные глаза сделал.       Декарей сморгнул. Желание в его глазах потухло, появилась жалость.       — Ну конечно, отдохни, мальчик мой. Столько пережил… Обещаю, что не трону. До завтра