В погоне за свободой, или глоток свежего воздуха.

– Ну и где мы? – Чимин зябко ведет плечами, пытаясь обхватить себя руками. Тонкая рубашка, найденная в машине, не спасает от ночной сырости, а его голубая шуба осталась где-то в прошлой жизни, на задворках того злосчастного клуба. – Юнги, это не просто глушь. Это место, где время остановилось еще до изобретения колеса. Клянусь, я слышу, что тут даже кузнечики стрекочут с деревенским акцентом. Юнги стоит у распахнутого капота, подсвечивая внутренности машины фонариком телефона. От двигателя всё еще исходит тяжелый дух перегретого металла. – Радуйся, что мы заглохли в кукурузе, а не в багажнике у «безопасников» твоего папаши, – не оборачиваясь, бросает он. –На выезде с шоссе за нами пристроился черный седан. Шел след в след километра три, не обгонял, не отставал. Пришлось сворачивать на проселок. Я думал, проскочим, но этот антиквариат решил, что с него хватит. – И что теперь? Будем жить в кукурузе? Я не готов к карьере пугала. – Слышишь? — Юнги выпрямляется и выключает фонарик. Где-то за стеной зарослей пульсирует глухой, тяжелый ритм. Не городское техно, а нечто среднее между танковым маршем и очень плохим караоке. Они продираются сквозь высокую траву и выходят на залитую светом поляну. Картина маслом: ряды длинных столов, застеленных клеенкой в цветочек, гирлянды из обычных лампочек, развешанные прямо на деревьях, и толпа народа, которая уже находится в том состоянии агрессивного дружелюбия, когда любой незнакомец – лучший друг. – О! Глядите! – какой-то мужик в кепке, сдвинутой на затылок, вскакивает со скамьи, едва не опрокидывая чан с кимчи. – Приехали! Из Сеула! Ну точно, вон какие нарядные! – Мы просто... – начинает Юнги, но его голос тонет в реве толпы. К ним подлетает грузная женщина в ханбоке такого ядовитого цвета, что у Чимина начинает резать в глазах. Она хватает их под руки и с силой, которой позавидовал бы портовый грузчик, тащит к столам. – Ах, какие красавчики! Настоящие артисты! Проходите, а то мы уже заждались! – Она впихивает их на почетные места, заставляя тарелками с дымящимся мясом. Чимин быстро соображает, что к чему. Голод и перспектива ночевать в поле делают его на редкость сговорчивым. Он подмигивает Юнги, хватает микрофон у тамады, который уже едва стоит на ногах, и запрыгивает на импровизированную сцену из деревянных поддонов. – Дамы и господа! – Чимин врубает режим «мировой звезды» на полную. – Сегодня особенный вечер, и мы здесь, чтобы сделать его легендарным! Юнги, вздохнув, замечает в углу шатра старое, пыльное пианино «Young Chang». Он садится за инструмент, пробует клавиши – пара западает, одна струна дребезжит, но звук на удивление глубокий. Когда его пальцы ложатся на клавиши, выдавая первые аккорды джазовой импровизации, гомон за столами стихает. Чимин начинает петь. Его голос, чистый и высокий, летит над полем, сплетаясь с хриплыми звуками старого пианино. И он не просто поет – он ведет вечер. Он шутит с бабушками, заставляет жениха краснеть от комплиментов и устраивает такие тосты, что даже самые суровые деревенские мужики начинают вытирать слезы рукавом. В какой-то момент, пока гости пускаются в пляс под бодрый ритм, Чимин пригибается к Юнги, сидящему за пианино. – Маэстро, – шепчет он, и в его глазах под светом лампочек чертики прыгают. – К черту Сеул. Давай к морю? Поедем в Пусан или куда угодно, где есть вода и соль. Давай? Юнги смотрит на него, на его растрепанные волосы, на этот безумный праздник вокруг, и вдруг понимает, что не может отказать. – К морю так к морю, – кивает он. – Только сначала надо оживить наш гроб на колесах. Пробуждение выходит жестким. В глаза бьет беспощадное утреннее солнце, пробивающееся сквозь прорехи в крыше старого амбара. Во рту – пустыня Гоби, в голове – отголоски вчерашнего шумного вечера. Чимин чувствует что-то теплое и невыносимо мокрое на своей щеке. Он открывает один глаз и замирает. Огромная морда коровы нависает над ним в десяти сантиметрах. Животное с нескрываемым интересом слизывает остатки вчерашнего веселья с его лица своим наждачным языком. – Юнги... – шепчет Чимин, боясь пошевелиться. – Скажи мне, что я всё еще сплю и это галлюцинация от домашнего соджу. – Если это сон, то у него очень специфический запах, – доносится голос Юнги. Он сидит в углу на куче соломы, вытаскивая колючки из штанин. –Вставай, «артист». Надо оживлять наш гроб на колесах. Они выбираются на свежий воздух. Машина на обочине выглядит сиротливо. Юнги заглядывает под капот и выносит вердикт: – Лопнул верхний патрубок радиатора. Давление выбило, антифриз ушел в землю. Без него движок сварится через три минуты. Он оглядывается и замечает вчерашнего жениха, который у колодца пытается привести себя в чувство холодной водой. – Эй! – кричит Юнги. – У вас найдется старый поливочный шланг? Армированный, потолще. И пара хомутов. Или хотя бы медная проволока. Через полчаса под капотом «Ауди» красуется шедевр инженерной мысли. Юнги отрезал кусок шланга, который идеально налез на остатки пластиковых патрубков, стянул всё это проволокой, закручивая ее пассатижами, и сверху, для верности, обмотал несколькими слоями плотной изоленты, которую выпросил у деда-тракториста. – Заливай воду, – командует он Чимину. Тот послушно выливает ведро воды из колодца в бачок. Юнги поворачивает ключ. Машина недовольно рычит, плюется сизым дымом, но звук мотора выравнивается. – Синяя изолента и немного мата – вот на чем держится эта страна, – Юнги захлопывает капот. – Прыгай в салон, пока нас не заставили отрабатывать завтрак на огороде. Они трогаются, оставляя за собой пыльный шлейф. В зеркале заднего вида Чимин видит, как корова медленно выходит на дорогу, глядя им вслед с какой-то философской грустью. Теперь впереди только трасса, и пахнет в машине уже не гарью, а сеном и чем-то, что очень похоже на надежду.