На грани

      — Эмили, давай ещё раз. Она сама вчера дала мне план на неделю. Почему за прошедшие семь часов все умудрилось пойти по… — выдыхаю. — Почему случилась такая задница, объясни ты мне, пожалуйста.       — Потому что, это Миранда, — фыркает мне в трубку Эмили.       Я даже так и вижу, как она закатывает глаза.       — Миранда — задница? — мне приходится поджать губы, чтобы не рассмеяться, но писклявые возмущения Эмили того стоят.       — Сакс! То, что ты не работаешь здесь больше, не даёт тебе право оскорблять моего босса!       — Ой, прости, я задела твоего идола!       — Она для всех идол, именно поэтому тебе придётся смириться.       — Не для всех. Ладно, все. Получается, сейчас вместо того, чтобы поехать к вам в офис, мы с Мирандой едем на завтрак с фотографом осенней обложки (Что очень странно. Насколько я знаю, все что касалось деталей будущего номера, всегда обсуждалось в офисе. Зачем Миранде Пристли встречаться за завтраком с каким-то фотографом?), потом у неё собрание, а дальше пока нет плана…       — Да, именно так.       — Просто замечательно, что я ещё могу добавить.

///

      Когда мы подъезжаем к дому Миранды, та уже стоит на улице у своего мерседеса и разговаривает по телефону. Судя по лицу и тому, как она постукивает ногтями по краю открытой дверцы, разговор ей явно не по душе. Джозеф помогает мне выйти из машины, я говорю ему, когда за мной вернуться, и краем глаза замечаю быстрый взгляд Миранды. Я киваю ей в знак приветствия, но она уже не смотрит на меня, продолжая что-то отвечать человеку на том конце провода.       Я знаю, что не должна ждать от неё более приветливого (если это слово вообще употребимо по отношению к Миранде) жеста, с какой стати, собственно говоря? Но не могу отделаться от совершенно иррационального чувства раздражения разгорающегося внутри, когда вижу, что она смотрит, словно сквозь меня. Словно меня здесь и нет. Делаю несколько шагов в её сторону, когда на мне плечо опускается рука.       — Эй, ты забыла это, — Джозеф протягивает ингалятор.       Видимо, я случайно оставила его на сидении.       — О, спасибо, Джо. Что бы я без тебя делала?       И пусть я ему об этом не скажу, но он действительно спас меня от возможного конфуза. Последнее время, мои приступы стали сильнее и без лекарства с ними просто так не справишься.       Быстрым шагом иду к серебристому автомобилю. Миранда уже разместилась на заднем сидении, и я надеюсь, не попросит водителя дать по газам раньше, чем я окажусь рядом с ней.       Сажусь в машину и прижимаюсь как можно сильнее к дверце. В салоне пахнет знакомыми духами и чем-то сладким, возможно кофе. Миранда смотрит в окно, тонкие руки в перчатках сжимают мобильник. Мне не нужно видеть ее лица, чтобы понять, что происходит. Такие вещи перестали быть необходимы еще до Парижа. Она нервничает. Насколько я знаю Миранду, вывести ее на эмоции могли только ее девочки и, как ни странно, работа. Те, у кого была возможность быть к ней ближе, знали это. Тот небольшой круг которому она доверяла. Вопреки домыслам и ожиданиям, более всех остальных качеств в людях, больше чем, что-либо другое, что ты мог дать, Миранда ценила преданность. Взамен же, ты получал нечто, что не нуждается в словах и по ее собственному утверждению, не имеет права подвергаться сомнению. И самое главное, рядом с этим человеком, ты не просто знаешь то, самое важное, ты это чувствуешь. Слова для нее никогда не имели веса.

— «Каждый день я вижу десятки и сотни людей рядом с собой, они все мило улыбаясь и дрожа в благоговейном трепете, рассказывают мне, как я невероятна, говорят о красоте, уме, силе, о моем обаянии, некоторым даже кажется, что надо мной горит нимб, и тогда я слышу, что я сам господь бог для них, идол… Все чушь, Андреа. В этом нет ни капли правды. Пока я перед ними, они рассыпаются в комплиментах, но стоит мне исчезнуть из их поля зрения, как в спину полетит такая же порция гадостей. Ну, а, если и есть тот небольшой процент людей, которые действительно верят в то хорошее, что говорят мне, все это будет продолжаться ровно до той поры, пока их карьера не пойдет в гору и они не возомнят себя чем-то большим, чем есть на самом деле.       Слова ничего не стоят. Это инструмент, чтобы получить, то, что хочешь, и это пыль, которую можно пускать в глаза, каждый раз, когда тебе это удобно. Я им не верю. Можно каждый день говорить кому-то, как ты его любишь, а, выходя за дверь, идти к кому-то другому. Моя забота всегда будет лучшим доказательством всего. И кстати, я не думаю, что одной моей фразы, которую ты хочешь услышать, было бы достаточно без всего остального. Это работает двусторонне, Андреа.»

      Я знаю, что была абсолютно честна с ней. И то, что случилось четыре года назад, даже если она в это не верит, было сделано из-за той самой преданности, которую она всегда, что бы я не делала, как бы не убеждала, ставила под сомнение. В тот момент я увидела в этом выход. И даже сейчас знаю, что на самом деле, не жалею, о сделанном выборе. Я делала для нее все, чтобы она мне верила, но есть страхи, с которыми человек вынужден бороться сам и никто здесь тебе не помощник. Потому что они не в людях, что рядом, а в нас самих. Ты должен победить это в себе.       Я точно не вспомню, сколько раз после Парижа в любой ситуации, которую она могла счесть поводом, Миранда предлагала мне уйти или говорила, что настанет момент, когда я это сделаю. И что я сейчас могу думать иначе, но потом это, все равно произойдет, потому что она ломает людей, или они ее, как она уже говорила, все используют в своих интересах, а потом исчезают.       Моментами мне хотелось найти ту тварь, что, однажды сломала ее, и стереть с лица земли.       В наш последний вечер вместе, не помню уже точно, что я сказала, и как все это дошло до ссоры, но она опять напомнила мне, что, если я хочу, то могу уйти в любую секунду, что меня никто не держит. В тот вечер я действительно ушла. Но, то, что я сказала, прежде чем уйти, она предпочла забыть.       Я сказала, что уйду сейчас, но только для того, чтобы дать ей возможность подумать и решить, что ей действительно важно — продолжать вскармливать свои страхи, отталкивая меня и то, что я могу отдать, и каждый раз себя терзать этим, или, наконец, поверить мне, потому что я, возможно, тот единственный человек, не считая ее детей, который действительно ее любит.        Со всеми ее выходками, дурацким характером, эгоистку в работе, любящую мать для своих дочерей и капризного, избалованного ребенка, каким она часто становилась со мной. Начав работать в «Подиуме», я никогда не смотрела на нее, как на идола, и позже мое отношение не изменилось. Я всегда видела только ее. Мне от нее ничего никогда не было нужно из того, что от нее хотели все те люди, о которых она рассказывала.       Я сказала, что не выпущу телефон из рук до завтрашнего дня и, если она позвонит, я в ту же секунду все брошу и приеду. "Только сделай это. Сделай этот выбор, тот который действительно хочешь, и я больше не уйду, даже если ты силой будешь гнать меня отсюда. Хватит мучить и себя и меня."       Прошли сутки, а она так и не позвонила. Через несколько недель меня, по довольно специфическим причинам, уволили из «Mirror» и мне пришлось искать работу в других газетах. Каким-то чудом я не оказалась в черных списках всех изданий США, и на том, спасибо.       Голос водителя выдергивает меня из вереницы мыслей.       — Мы будем на месте через десять минут, не волнуйтесь.       Миранда тихо фыркает что-то себе под нос, и какое-то время мы снова едем молча, пока я не решаюсь заговорить.       — Миранда… Эмили сказала, что вы изменили ваш план на сегодня.       Она разворачивается ко мне и впервые за этот день смотрит в лицо.       — О, надеюсь, я не создала вам неудобство.       Я проглатываю ответ, привычную едкую реплику, когда она раньше могла со мной включить подобный тон. Тогда все часто заканчивалось смехом или поцелуем, сейчас это недоступно. Теперь все, что у нас есть, это молчание или ядовитые реплики для меня. Я вроде бы, должна была к этому привыкнуть за то время, что мы не виделись.       — Нет, что вы, я готова ко всему.       — Как и всегда. У вас всегда есть план действий, не так ли?       — Если бы.       — Теряете сноровку, Андреа.       — Видимо так.       Хвала всем богам, мы, наконец, приезжаем в чертов ресторан.       Мы одновременно выходим из машины и Миранда быстро убегает вперед, так, что я за ней едва поспеваю. Захожу в помещение, едва успев остановить рукой входную дверь, пока та не приехала мне в лицо.       Когда прохожу в небольшой зал, который освещался только утренним светом из ряда окон, Миранда уже стоит у своего стоика в сопровождении, видимо, того самого человека, с которым была назначена встреча. Я выбираю столик неподалеку от них, через плечо этого мужчины мне хорошо видно ее лицо. Заказав кофе, достаю свой ноутбук. Похоже на низкосортный детективный сериальчик, преступником в котором, в итоге станет тот человек, что перепутал какой кофе я просила.       Я делаю отдельную заметку, записывая то, что Миранда, однажды сказала о ценности слов, а еще об отношении к прессе и слухам, и прислушиваюсь к ее голосу, всматриваюсь в знакомые черты лица.       Она улыбается, склонив голову набок, прячет глаза. Я слышу, как она смеется. Миранда протягивает фотографу кисть для рукопожатия, а поле они заказывают свой завтрак. Ее голос мягок, как и всегда, когда ей приходится «выходить на публику».       Я смотрю на нее, вновь напоминая себе, как она говорила про фальшивые улыбки и слова. Только бы не увидеть сейчас в этих глазах что-то живое, настоящее. Не хочу этого, и все же, ищу хоть что-то, одной только тени будет достаточно.       Я переношу все свои наблюдения в ноутбук. То, о чем они говорят, то, как она отвечает, ее манеру диалога, то, как смотрит, как управляет их разговором. Я пишу то, что услышат потом, те, кто будет смотреть фильм. Смотрю на экран. В нем ряды строк рисуют застывшую, безликую картинку, лишенную дыхания и крови. Лишенную голоса.       Бросаю короткий взгляд на женщину, что разговаривает с фотографом, даря ему еще одну легкую улыбку в уголках губ, и вижу руку, что едва заметно, отрывистыми прикосновениями, рисует узоры на скатерти, и тогда решаю продолжить иначе.       Теперь я пишу о другом. Я знаю, что скрывает эта улыбка, о чем Миранда думает, когда этот фотограф жмет ее руку и не отпускает, пока она сама не прекращает контакт, знаю, что она всегда следит за временем, и закончит встречу ровно тогда, когда это необходимо. И что фруктовый салат и чай, это не тот завтрак, который она предпочитает в действительности, но это то немногое, что она сейчас может себе позволить, представляя человеку перед ней, один из лучших модных журналов, со своими законами и параметрами.       Спустя сорок минут встреча подходит к концу. Они выходят из ресторана, я направляюсь следом.       А потом происходит нечто, чему я не могу найти нужных слов. Я стою в стороне, ожидая, когда она сядет в машину. Миранда что-то говорит этому фотографу, а потом наклоняется к нему и целует в щеку, проводя ладонью по плечу до локтя.       Это последнее движение, что это?       Я отворачиваюсь в сторону, надеясь, что она не успела прочитать мою реакцию. Делаю глубокий вдох, чувствуя, как в легких неожиданно стало не хватать кислорода. Баллончик покоится в сумке и при Миранде я, ни в коем случае, не намерена дать себе слабину.       Выжидаю, пока спазм сойдет на нет, и сажусь в машину. Когда Миранда оказывается рядом и мы трогаемся с места, открываю свой ежедневник.       — Дальше у вас собрание.       Я говорю это скорее себе, чем ей, поэтому даже вздрагиваю от неожиданности, когда она отвечает.       — На которое вы не пойдете, — ее тон не предполагает дискуссии, а я и не спорю.       Осталось придумать, куда деться до вечера.        — Хорошо, тогда я приду к вам в 18:00 для небольшого интервью. Это займет не больше часа.       — Надеюсь, — говорит она снова словно в пустоту, разглядывая плывущую улицу за окном.

///

      Только что я самым мучительным и бесполезным образом потратила пятнадцать драгоценных минут своей жизни на общение с этим странным созданием по имени Маргарет. Чай или кофе мне предложили раз пять еще в прихожей, при этом сообщив, что Миранда не переносит запах каркаде. Зачем мне эта информация, я не знаю, хотя, судя по тому, как в спазматической улыбке исказилось ее лицо, думаю, что это была немая мольба не просить каркаде, чтобы Маргарет не осталась без работы.       — У вас очень красивый цвет волос, правда, думаю, блондинкой было бы лучше, но и так ничего.       Я замерла посреди коридора. Она стояла позади меня и, когда я развернулась, на моем лице была самая сияющая улыбка, которую я только могла сделать. Возможно, она больше походила на оскал.       — Спасибо, Маргарет.       — Сука. — Это было сказано шепотом, когда я уже была рядом с гостиной. Надеюсь, она услышала.       Я вхожу в гостиную, где меня уже ждет Миранда. Она привычно читает журнал. Сажусь в кресло напротив и готовлюсь начать разговор, как неожиданно чувствую в воздухе резкий запах алкоголя.       — О, вы уже здесь… — Миранда откладывает журнал и снимает очки.       Я ожидала увидеть пелену во взгляде, но когда он фокусируется на мне, я вижу только одно — усталость. Сильнейшую усталость. Ее прическа немного растрепалась, макияж стал менее выразительным, на руках не было украшений. Она отпила немного из бокала, что до этого был на столике, и продолжила.       — Давайте, начинайте, пока меня еще не слишком утомило ваше присутствие. Только до 20:00, помните?       Она тихо засмеялась и начала переминать в пальцах бусы на груди.       — Семья, дом, мои дети, мужья. С кем я была еще, будучи в браках, где жила и каким таким невероятным образом добралась до кресла главного редактора. Давайте.       Я не хотела ничего отвечать. Не хотела видеть ее такой, как и обсуждать сейчас что-то, но я должна была сделать, то, что должна, и все же спросила:       — Может быть, будет лучше нам встретиться завтра с утра?       — С какой это стати? Я отвечу на ваши вопросы, вы запишите это все, и будете делать с этим дальше, что хотите, а я пойду спать.       — Я не за тем пришла, Миранда.       — А зачем тогда?       Мне потребовалось несколько секунд, чтобы собраться.       — Хорошо. Давайте начнем.       За тот час, что мы разговаривали, я узнала, что Миранда родилась здесь, в Нью-Йорке, а не на какой-то периферии вопреки легенде. Отец оставил семью еще до ее рождения и его она не знала, а мать была учителем музыки, с прекрасными способностями в рисовании, которые передались Миранде. Первыми ее рисунками были наброски платьев для матери. Я пыталась расспросить более подробно, но она избегала ответов на большую часть вопросов. Она рассказывала все схематично, с таким видом словно отбывала повинность. Видимо, пока мне ничего не остается, кроме как принять это. Я смогла узнать только, что Кэролайн назвали в честь бабушки.       Не знаю, что меня толкнуло, но, уже завершая встречу, я спросила:       — Учитывая такой плотный график, часто ли вам удается видеться с семьей, с матерью?       — Для своих детей я всегда нахожу время. Мы вместе каждый вечер и всегда проводим выходные втроем. А мамы не стало три года назад.       Я перестала записывать и посмотрела на Миранду. Три года назад. Вскоре после того, как ушла я. Это несравнимо, но, все же… А в Париже, ее оставил Стивен.       — Миранда, мне жаль…       Она промолчала, сделав новый глоток.       Я проследила за ее рукой.       — Не надо. Тебе это не нужно.       — А, ну да, … Ты же всегда знаешь, как для меня лучше…       — Я не хочу, что бы тебе стало плохо.       — Ты явно опоздала с этим.       Я проглатываю следующую фразу, когда легкие начинает сдавливать.       — Подожди минуту.       Встаю и иду к подоконнику, опираясь на него ладонями, глубже вдыхая прохладу из приоткрытого окна.       — Черт… —  оборачиваюсь к Миранде через плечо и не могу сдержать усмешки. Она смотрит на меня через зеркало на стене.       Вернувшись к креслу, достаю из сумки ингалятор и, воспользовавшись, возвращаю в сумку.       — Думай что хочешь, но я ведь могла отказаться от этой работы. Ты знаешь меня, если бы я не хотела на самом деле, то не взялась бы за это, никто бы не смог меня уговорить. Но я здесь, снова, и, может, тебе было не лишним задуматься для чего.       Миранда молчит, и, мне кажется, те несколько секунд тишины, возникшей между нами, тянутся бесконечно долго, а потом она смотрит на меня.       Не в пустоту, не сквозь, а на меня. Впервые с тех пор, как я вернулась. Без презрения или льда во взгляде, так, как когда-то раньше.       Возвращаясь домой, я засыпаю спокойно, потому что впервые за последние несколько лет во мне поселяется, пускай слабое, тлеющее тихим огнем внутри, чувство надежды.