День одиннадцатый
11 июня 2021 г., 12:33
Знакомый черный Bentley подъезжает к моему дому около полудня. Я вижу его из окна кухни, читая отчет, который только что прислала Эмили. Сейчас я меньше присутствую в офисе и поэтому требую отправлять мне их по несколько раз в неделю. Сегодня остаюсь дома, чтобы разобраться с вещами Андреа, которые доставили несколько часов назад. Теперь несколько комнат второго этажа заставлены коробками, напоминая склад, часть которого я собираюсь разобрать вечером.
Найджел выходит из машины, достает из багажника еще одну картонную коробку и идет к дому. Его лакированные черные туфли блестят на солнце, бликуя при каждом шаге, вельветовый шарф, обычно аккуратно обвязанный вокруг шеи, сейчас просто свисает, не переставая при этом придавать элегантности образу Найджела — идеально выглаженный синий костюм, очки, на левой руке перстень из черного золота. Найджел идет, хмурясь от слепящего солнца, и на лбу у него проступает складка. Он приближается к двери, а я вдруг понимаю, что нервничаю. Это будет наша вторая встреча вне Элиас-Кларк и, не зная зачем он пришел, я даже не могу быть уверена, что смогу общаться с ним в рамках работы, а это обычно помогает мне в необходимые минуты.
Он замечает меня в окне, поэтому я открываю ему дверь еще до того, как раздаётся звонок.
— Я не успел предупредить, но Андреа позвонила мне и попросила привести еще несколько вещей сюда. Это осталось в кладовке… — объясняет он в качестве приветствия.
Я только киваю и пропускаю его в дом. Найджел проходит в коридор, не выпуская свой груз из рук, и не оборачиваясь, спрашивает:
— Мне нужно найти кое-что в ее документах, она попросила привезти ей в больницу. Куда я могу пройти?
— Вверх по лестнице и налево. Там все, что сегодня успели перевезти, — отвечаю и он сразу же поднимается.
Я смотрю ему в спину, пытаясь осмыслить, услышанное, а когда Найджел возвращается вниз с бумагами в руках, после секундной борьбы с собой, спрашиваю:
— Откуда у тебя ключи от ее старой квартиры?
Найджел отрывается от созерцания чего-то под ногами и смотрит на меня. От этого взгляда мне становится не по себе. Найджел словно читает мои мысли и я вижу в его глазах что-то близкое к…неприязни?
— Если ты думаешь, что ты единственный человек, который о ней беспокоится, то это не так. У меня эти ключи с 2008 года. Но они были необходимы только год, до того момента, как она переехала ко мне. На какое-то время. Впрочем, не думаю, что это тебя касается.
Мне стоило бы удивиться такой перемене его поведения, после, казалось бы, более или менее нормального общения последних дней, но я знаю причину, почему он ведет себя именно так. И более того, он прав, и от этого мне только тяжелее. Он просил не причинять Андреа вреда, а сейчас она в больнице после сильного приступа, который рисковал закончиться чем-то, о чем я не позволяю себе задумываться.
— Меня это касается, Найджел, — выдыхаю. — Это все случилось из-за меня, поэтому я хочу знать все, что ты мог бы рассказать.
— Я выполняю Ваши приказы только на работе. Сейчас я не на работе и не обязан перед вами отчитываться. А теперь, извините, мне надо идти.
Он обходит меня, смотря вперед, поверх моего взгляда, словно я преграда, и направлятся к двери. Я вижу, как он уходит, твердыми шагами пролетая коридор. Легкая сутулость выдает его злость.
Найджел замирает у самой двери и в тишине слышится тихий скрип дверной ручки, которую он с силой сжимает, почувствовав, как моя ладонь опускается ему на плечо. На секунду мне кажется, что он меня оттолкнет, но этого не происходит.
— Найджел, пожалуйста, — шепчу я.
Никогда раньше я не чувствовала себя настолько бессильной, настолько потерянной. Я просто прошу его, потому что знаю, что больше ничего не могу сделать.
Он выпрямляется и, обдумав что-то, говорит:
— Я готов обсудить все, только если ты действительно готова услышать меня. В противном случае, лучше и не начинать.
В ответ я отхожу в сторону, пропуская его обратно в гостиную. Найджел быстро снимает шарф, бросает его на ближайшее кресло и садится.
— Начнем с того, откуда у меня ключи от ее квартиры, — выдохнув говорит он, когда я сажусь напротив.
В его позе нет привычной вальяжности — Найджел сжимает руки в замок, опустив их на колени и склонившись вперед.
— В тот день, когда вы разошлись, она позвонила мне, шутила что теперь и ее изгнали. Что-то мне не понравилось тогда в ее голосе, я попросту забеспокоился и сказал, чтобы она приезжала на ужин и предложил послать за ней машину. Она отказалась, и тогда я решил приехать сам, и был прав, — Найджел отводит взгляд, обдумывая то, что собирается озвучить дальше.
— Ты знаешь, Андреа не из тех людей, кто будет раздувать драму или жаловаться, но, поскольку мы знакомы не первый год, мне достаточно было увидеть ее. Выглядела она плохо. Она приготовила нам тогда какие-то сэндвичи с чаем и стала рассказывать, что случилось. Точнее, я подвел ее к тому, чтобы она начала говорить хоть что-то. Моментами, пока она говорила, ее усталость резко сменялась на веселость. Мне это не понравилось еще больше. Я понял, что она на грани. Нельзя было оставлять ее одну в таком состоянии, и я буквально заставил ее тем вечером поехать дня на два ко мне. А, когда она решила вернуться к себе, взял у нее дубликат ключей. Поскольку она «заботится о моем бедном сердце», ключи я получил. Спустя какое-то время я предложил ей пожить у меня. Поскольку с легкой твоей руки ее уволили с новой работы , денег у нее, по сути, не было. Так у нее была крыша над головой и квартира, которую она сдавала какое-то время, пока не устроилась в «New York Times». Что сделать сложно, если тебя методично вносят в черные списки повсеместно… Она жила у меня до тех пор, пока не купила себе новую квартиру в центре города, уже будучи на очень хорошей должности.
Найджел, видимо, замечает что у меня на лице мелькает намек на улыбку, потому что последнее звучит не без гордости, осекается, прочистив горло, и продолжает:
— Тем более, что некоторые обстоятельства моей жизни тоже изменились.
— Ну, кто бы сомневался, что она справится… — горько усмехнувшись, тихо говорю это скорее себя, чем Найджелу, но он слышит.
— Я. Иногда. Но, в определенном смысле, ваше расставание явно пошло ей на пользу, она стала сильнее, взрослее, если хочешь. Интересно это устроено — ты даешь людям шанс узнать свои возможности, свой потенциал, показываешь им лучшую жизнь, взамен стирая их собственное «я», и, по сути, все, что было до встречи с тобой, но вот здесь и происходит самое интересное: тот, кто вырос в достаточной степени, чтобы сказать себе, что не хочет так жить, тот, кто может теперь проявить силу, тот уходит и добивается всего. Остальные же остаются «Эмили» до конца своей работы на тебя, или упаси боже, до конца жизни. Ты ужасна, но при том неоспоримо гениальна, и я всегда это признавал, как впрочем, и все, кто работал на тебя.
— Однако… — я с силой сжимаю подлокотник дивана. — Однако, то, что я, мой характер, моя натура, что столь же неоспоримо, вызывает у вас всех отвращение, не помешало тебе много лет называть себя моим другом. Если ты не лукавил все эти годы и попросту не терпел меня ради собственной выгоды, тогда, я не совсем понимаю, что у тебя голове.
— Что у меня в голове? — Найджел устало, раздраженно усмехается. — Вот оно… Ты ведь всегда пытаешься найти мотив чужим действиям, причем, обязательно корыстный, верно? Поэтому все мы находимся, несмотря ни на что, на расстоянии вытянутой руки? А вдруг что-то пойдет не так и обернется против тебя? А если на секунду допустить, что есть кто-то,кто дорожит тобой, потому что, ты — это ты, потому что так сложилась наша жизнь, что мы были вместе много лет в лучшие и худшие ее моменты, и да, я действительно считал наши отношения чем-то, пускай и довольно сложным, но настоящим и важным?
— Мне хотелось бы в это верить, но у меня есть масса обратных примеров, что усложняет ситуацию.
— Понимаю, — Найджел кивает. — Но знаешь, — он берет со стола салфетку и сминает ее в руках. — Я всегда придерживался того что, как бы ни было больно, я, все-таки, должен давать шанс тому новому, что приходит в мою жизнь, иначе есть риск, что из-за собственных страхов и опасений я упущу нечто, наконец-то настоящее, которое, я надеялся появится и в моей жизни.
Он делает паузу, ожидая моей реакции, но я молчу.
— Ты помнишь, когда мы познакомились?
Его вопрос сбивает меня с толку, но я отвечаю,хмурясь:
— Девятнадцать лет назад. Да, — уже более уверенно. — Девятнадцать.
— Он кивает, — тогда ты еще не была той «Мирандой Пристли», которую сейчас знают все, но твоя карьера шла в гору. Ты искала профессионалов в свою команду, тех, кто сможет создавать с тобой нечто исключительное, неповторимое. Мы познакомились на каком-то совершенно ужасающем показе, не помню, чтобы там было хоть что-то приемлемое, о чем я не стеснялся говорить вслух по своей тогда еще неопытности.
— «Если он думал, что нацепив на нее штору, произведет неизгладимое впечатление на публику, то он был прав» — я тогда с трудом сохранила внешнюю невозмутимость и подумала, что это первая здравая мысль за вечер. Мне пришлось общаться с кучей напыщенных идиотов с отвратительным вкусом и со смехотворно завышенным самомнением, и твоя ирония была как нельзя кстати.
— Мы разговаривали после и я делился с тобой тем, как, на мой взгляд, можно было бы спасти весь этот кошмар, если уж не сжечь сразу. Спустя несколько дней ты предложила мне работу. Я тогда получил должность в одном тоже нынче успешном журнале, но в итоге я ушел оттуда и пришел в «Подиум». Это был мой выбор. Тогда этот журнал только начинал свой путь, выгоды мне от этого не было никакой, но я сделал ставку на будущее и не ошибся. Но ты помнишь, сколько всего с нами случилось на пути к тому, чтобы этот журнал стал лучшим? Мы же, несмотря на перспективы в профессии, выживали. На момент нашего знакомства у меня не было не собственного жилья, ни нормальных денег. Говоря «нормальные» я имею ввиду, ровно столько, чтобы не чувствовать себя униженным. И тот костюм, в котором я был на показе, был одним из двух возможных в моем гардеробе. У тебя дела были немногим лучше, но ты ведь, всегда умела создать нужное впечатление о себе. Хм… — Найджел поджимает губы, на секунду отворачивается, обдумывая следующие слова и продолжает:
— Помнишь, спустя несколько лет был случай, когда ты позвонила мне по пути на встречу с… Да чтобы я помнил, — он отмахивается и поправляет очки. — В общем, ты позвонила мне, потому что у тебя сломалась машина и ты не знала, что с этим делать? Это был поздний вечер, я приехал к тебе прямо из офиса, мы тогда были там по двадцать часов в сутки. Пока я чинил твой автомобиль, ты разглаживала в руках мой пиджак и проклинала весь мир, судьбу, страну, дороги, правительство и погоду. Машину я починил, но на встречу ты опоздала.
— Я должна была встретиться с Беатрис, да.
-Хмм… У вас с ней был… — он сделал неопределенный жест руками, пытаясь найти слова. — Роман.
— Это не самое подходящее определение, Найджел, — я усмехаюсь.
— Да, я знаю, ты любила эту… — лицо Найджела кривится в отвращении.
— Ты прав, но не надо. Пожалуйста.
— Извини, — он выдыхает. — Но она использовала тебя в своих маленьких, гнусных целях в то время, как ты действительно ей открылась, и это омерзительно. В тот вечер тебе просто не случилось увидеть то, что ты увидела позже. Этой безмозглой курице даже не хватило мозгов на то, чтобы это не случилось так. И я имею право говорить о ней подобном образом, потому что потом мы вдвоем, сидя на полу в закрытом офисе с бутылкой вина, устроили «торжественные проводы ненужного дерьма из твоей жизни».
— И я торжественно расплакалась при тебе, — я закатываю глаза и опираюсь на спинку дивана, почувствовав, как неожиданно расслабляется все тело.
— Это было рискованно, ты ведь знаешь — я довольно сентиментален. До такой степени, что помню тот день, как ты переехала в этот дом, и я помогал с дизайном интерьера, а еще с ремонтом детской, когда ты была, кажется на восьмом месяце, а «Отец года» мотался по стране в командировках или что он там делал, не знаю. Ты тогда думать не желала, чтобы в этом помещении к чему-либо прикасались непонятно кто. Я, между прочим, прекрасно повесил плинтуса и поклеил обои.
— Гениально, определенно гениально.
— Как впрочем, и все, что я делаю, — он забавно ведет бровями, но быстро возвращает себе полную серьезность.—А еще я помню, как заболел спустя пару месяцев, и ты меня буквально выхаживала. Кто бы поверил, Миранда Пристли проводит все свои свободные часы у постели больного. А ты приходила каждый день в течение месяца, готовила, первое время даже кормила с ложки, общалась с моими врачами. Заставляла пить лекарства, соблюдать режим, и обещала меня убить за мою капризность сразу после того, как я поправлюсь, что, добавляла ты, неотвратимо произойдет очень скоро. Или как однажды ты позвонила мне среди ночи из офиса, это было в 2005 году — я точно помню, потому что в тот год я как раз переехал в тот дом, где живу сейчас— и попросила меня встретиться с тобой в каком-то абсурдном, дешевом кафетерии. Мы пили кофе, ели омлет со вкусом бумаги и ты говорила о том, что думаешь про развод со Стивеном, что твоя любимая работа сейчас отбирает у тебя гораздо большее, чем дает, и ты, на самом деле боишься того, что может сделать Ирв с твоей карьерой. Я был с тобой в тот момент, когда ты была в нескольких шагах от потери всего. И мы искали выход. И тогда мы его нашли. А после, появилась Энди. Я довольно скоро понял, что с тобой происходит, и я был тем, кому ты решилась озвучить это. Поверишь или нет, но я тогда с трудом мог понять, что во мне звучит сильнее — радость или тревога за тебя. Я видел, как ты на нее смотришь, ты… — Голос Найджела вдруг стал мягче, теплее. -– Ты стала меняться. И тогда, я впервые подумал, что не знаю, что смогу сделать, как помочь, если она сделает тебе больно. Я видел тебя такой, какой ты была, когда мы только познакомились — счастливая, мечтающая, словно парящая над всем, ты ожила. Не смотри на меня так, ты сама о себе все знаешь. И когда ты предложила мне новую должность, я впервые за многие годы почувствовал радость за себя, за свою жизнь, я даже, знаешь, — он издал нервный усталый смешок. — Подумал, что надо же, я обрел шанс, как-то изменить ее и реализоваться в том направлении, в котором всегда хотел. Я очень ценю то, что мы создали вместе и я люблю «Подиум» не меньше чем ты, но это… это был мой шанс, моя мечта.
Найджел смотрит на меня и я вижу в его глазах даже сейчас, досаду и сожаление, но они практически сразу испаряются, когда он продолжает.
—Когда ты отдала пост Жаклин, выставив меня идиотом на главном событии года, в Париже, при всех и вся, да мне было обидно, но, я смог это отпустить, не так легко, как хотелось бы, но мне пришлось. Честно говоря, не знаю, как бы сам поступил на твоем месте. Я знаю, в каком мире мы существуем, и на что приходится идти, чтобы в нем оставаться.
— Если это так, то почему, все это, — я показываю рукой между нами и не замечаю, что шепчу. — С нами происходит?
— Потому что я до сих пор не понимаю, почему ты после этого стала делать вид, что меня не существует, а потом и того хуже, что я есть, но это, в принципе, не имеет никакого значения, как и все то, что случилось.
— Я пыталась извиниться.
— Я, видимо, что-то упустил,— Найджел хмурится и на лбу появляется глубокая складка. — Ты отправила меня в другой отдел. — Он начинает загибать пальцы. — Повысила мне зарплату, дала хороший кабинет с панорамным окном и при этом ни разу не решалась просто посмотреть мне в глаза дольше секунды в те разы, что я приходил к тебе. Ты решила откупиться. Это не извинения. Да господи, я даже не просил извиняться, я элементарно ждал одного нормального разговора несколько лет, пока не принял, что ты и не собираешься его затевать.
— Я сделала это сейчас, именно для того, чтобы… Я сделала это, потому что хочу извиниться сейчас, — мой голос окончательно ломается, но я начинаю говорить, стараясь не расплакаться:
— Я знаю, что неблагодарно с тобой обошлась, что отняла твой шанс на другую жизнь, и мне невыносимо осознавать это, я пренебрегла тобой и всем, что нас связывало долгие годы из-за страха потерять дело, которому отдала практически всю свою жизнь, и я, честно признаюсь, что не знаю, поступила бы иначе представься мне еще один шанс, но я ненавидела себя после этого, каждый божий день и ненавидела еще больше от того, что не могу найти в себе сил объясниться с тобой, и, как ты сказал в итоге, начала «откупаться», чтобы чувствовать, что делаю хоть что-то, потому что я просто не могла представить, каким образом, ты в принципе сможешь простить меня после всего, что я с тобой сделала. Нет таких слов, которые бы были достаточно весомы для этого. И поэтому сейчас я могу сказать только одно, вне зависимости от того, как сейчас все это закончится: есть несколько человек, которые мне дороги, больше чем, что либо в этой жизни — это мои дети, Андреа и ты. Наша дружба. И это останется так, даже если ты так и не сможешь меня простить.
В комнате воцаряется тишина. Мы смотрим друг на друга. Нет, я не пытаюсь прочесть эмоции на его лице, у меня нет на это сил. Вместо этого я просто встаю, чувствуя себя настолько опустошённой и обессиленной, что мне с трудом подчиняется собственное тело, когда я выхожу из гостиной на кухню. Мне нужно выдохнуть, потому что, по-видимому, на этом всё. Во всяком случае сейчас, я знаю, что сделала все, что могла.
На кухне пусто и так же тихо как во всем доме. Я подхожу к окну и смотрю на улицу. Полоска заката заливает небо, день подходит к концу. Мне холодно. Я ежусь, обнимая себя руками, включаю чайник. Когда он закипает, достаю чашки, приборы, заварочный чайник, блюдца. Потом беру чашки и ополаскиваю, затем приборы. Руки жжет слишком горячая вода. Резко выключаю кран, отставляю чашки, они противно лязгают друг о друга.
— Черт… —опираюсь правой рукой на раковину и замираю, чувствуя прикосновение к обожжённой коже.
Перевожу взгляд выше с руки, что удерживает мою в мягком, аккуратном прикосновении, не сжимая, только поддерживая на весу. Я смотрю в лицо Найджелу, ловлю его взгляд и все понимаю. Он обнимает меня и я прячусь в его руках. С моих губ срывается тихий вздох облегчения, и я обнимаю Найджела в ответ, сначала осторожно, а потом крепче, когда окончательно понимаю, что это действительно происходит. Чувствую его парфюм так отчетливо и ярко, как и его пульс, он спокойный и ровный. Я вдруг понимаю, насколько сильно мне на самом деле его не хватало. Найджел целует меня в висок и нарушает тишину:
— От такого ожога, наверное, останется след. Очень болит?
Я немного отстраняюсь, чтобы посмотреть на него.
— Нет… — отрицательно киваю в ответ с легкой улыбкой. — Уже нет.
