bring me back (to life)

Подниматься с утра всегда было так до боли тяжело. Начало занятий в восемь. Нужно встать не позже шести, если не хочешь опоздать. Уж так повезло, что в их учебном заведении с этим до странного строго, и Чимин каждый день проклинает тот момент, когда решил пойти учиться сюда. Но кому вообще легко, правда? Разве есть сейчас хоть один человек, кто с радостью встречает новый день? Ждёт от него ярких моментов и хороших воспоминаний. Разве кто-то готовится идти к своей цели прямо сейчас, потратив на это все свои силы, потому что чувствует, что этот день того стоит? Просыпается с улыбкой и лёгкостью на душе? Мальчик уверен, что нет. Для него 5:45 на часах ощущается, как проклятье. Любимая песня, поставленная на сигнал будильника, уже не приносит былой лёгкости. Уже ничего не приносит ему лёгкости. Чимину стоит только открыть глаза, чтобы почувствовать, что один из них поддаётся с трудом. Подросток знает, что его лицо припухло, а верхнее веко наверняка прилично раздулось. Та сторона, на которой он спал. Та сторона, где щека, под которой вымокла вся подушка, неприятно стянулась от слёз. Парень еле борется с собой, чтобы не прилечь на те дурацкие пять минут, которые звучат сейчас так привлекательно. Голова по утрам раскалывается, а глаза так нещадно режет. Но разве хоть одно утро начиналось иначе? Выключить будильник, бездумно пялясь на время. Сесть на кровати, уткнувшись носом в любимую игрушку. Прижать руку к расползшейся по щеке ссадине. Последний пункт стал вклиниваться в привычный утренний распорядок так часто, что Чимин уже не удивлён, когда ощупывает щёку, на что та отзывается ноющей болью, и чувствует на ней корочку запёкшейся крови. В первый раз было хуже, а сейчас мальчик привык. Привыкнуть, как он понял, можно ко всему. Просто очередной неудачный вечер, на которые уже можно [ и нужно было ] привыкнуть никак не реагировать. Это страшно. Это обидно. Это всё заставляет усомниться в том, что ты вообще когда-то был желанным человеком хоть в чьей-то жизни. Но это его семья, его жизнь. Разве он может выразить по этому поводу что-то большее, чем молчаливая покорность? Чимин не знает да и не уверен, что хочет знать, что на этот раз спровоцировало всплеск агрессии его отца. Вчера, совсем скоро после возвращения мальчика домой, как он и мечтал, родитель ушёл [ и подросток не имел привычки интересоваться его планами ], на время оставив его одного, в спокойствии и комфорте. Зато вечером, вернувшись, устроил ему потрясающей силы взбучку. Не то чтобы на это когда-либо требовалась причина. Чимин лишь услышал, как хлопнула входная дверь, и внутри всё заранее похолодело, будто каждая клеточка его тела уже предчувствовала неприятный исход. Сердце привычно колотилось так чертовски быстро, а руки и ноги холодели и противно немели. Мальчику не требовалось многого для того, чтобы чувствовать себя жертвой в собственном доме. Он пытался, правда пытался дышать спокойнее, углубляясь мыслями и чувствами куда-то в недра домашнего задания, но чуткий слух не хотел слушаться, и уши будто намеренно улавливали каждый звук, раздававшийся на первом этаже. Упавший стул. Разбившийся бокал. С особенной громкостью брошенная на стол ложка. Большего и не требовалось для понимания, что отец пьян, и мальчику оставалось только надеяться, что он не заплачет от страха раньше, чем тот начнёт ломиться в его закрытую дверь. Пытаться сконцентрироваться на дыхании в такие моменты глупо, но перегруженный мозг Чимина даёт ему именно такую идею, и мальчик, обняв себя руками, пытается представить, что всё хорошо. Дышать глубоко и размеренно. Он не один. Вдох. Он важен и нужен. Выдох. Он любим. Ещё один вдох. Нет его пьяного родителя. И снова выдох. Нет возможности быть униженным. Только он и тёплые руки, которые прямо сейчас гладят его, как самое ценное на свете создание. Такие обманки порой работали, ведь подросток с готовностью позволял себе поверить, что всё это не плод его фантазии, что он действительно под защитой прямо сейчас. Но работали они обычно ровно до тех пор, пока слух не улавливал звук тяжёлых шагов по лестнице. Беспокойный всхлип, и мальчик наивно закрывает уши руками. Ведь если сжаться в комочек, прикрыв глаза и сделав вид, что ничего не слышишь, всё будет хорошо и спокойно, да? Чимин, работало ли это хотя бы чёртов раз в твоей жизни? Он знает ответ. Комната, являющаяся тёплым убежищем, в такие моменты превращается в клетку, из которой не выбраться, и когда отец нервно дёргает ручку двери, губы мальчика начинают дрожать. Пытаться отсидеться здесь так опрометчиво. Это злит отца, и его вспышки агрессии становятся ещё более пугающими и разрушительными. Если из-за него когда-то пострадает мама, Чимин себе не простит. Мужчина ведь должен принять на себя удар? Хоть в этом он может соответствовать этим стандартам. И это та причина, по которой он всегда сдаётся, убеждая себя в том, что это не делает его слабее. Под крики, всегда пугающий до дрожи мат, под отборные оскорбления, угрозы и шумное дёрганье ручки проворачивает замок, чтобы встретиться с мерзким, раскрасневшимся от алкоголя лицом отца, с противно искривлёнными губами и затуманенным, расфокусированным взглядом. Он с трудом держится прямо, но, как самый опустившийся человек, поднять руку на собственного ребёнка более, чем в состоянии. Отец орёт что-то Чимину в лицо, обещает, что выкинет его из этого дома, напоминает о том, каким бесполезным, ни на что неспособным куском дерьма он является. Клянётся, что никогда и подумать не мог, что его сын окажется таким чёртовым идиотом, от которого ни в жизнь не услышишь и доброго слова и который вечно ходит с кислой рожей, будто недоволен жизнью. Не забывает в очередной раз напомнить, что если бы он только знал, что у него в семье вырастет вот это, а не нормальный ребёнок, то никогда бы не заводил детей. Орёт что-то о том, какой жалкий Чимин вместе со всей его жизнью, и как ему стыдно признавать, что такая дрянь — это его родной человек. И это не новость. Уже давно перестало быть новостью. Это то, что Чимин слышит от отца. То, что Чимин слышал от друзей. От бывших друзей. Жалкий. Никчёмный. Ни на что не способный. Всегда сконцентрирован на своих проблемах и переживаниях. Слабый. Это уже почти не делает больно. Стоило однажды принять это, как истину, и слова перестают раздирать твою душу. Для мальчика этот нескончаемый ор звучит фоновым шумом. Шумом, от которого можно отгородиться, мысленно выстроив барьер. Отец трясёт его за шею, а подросток даже не сопротивляется. Это всё нужно перетерпеть. Перетерпеть и забыть, как страшный сон, проснувшись и в очередной раз сделав вид, что этого не было. Залечить рану и покорно ожидать следующего выплеска эмоций в свою сторону. Всё происходит будто бы даже и не с ним. Отцу плевать, действительно ли его слушают или нет, да и вряд ли он так хорошо соображает, что способен распознать это. Он только орёт и прижимает Чимина к стене, навалившись на него всем телом и хватаясь то за шею, то за лицо. А мальчик не чувствует этого. Хорошо не чувствовать ничего. Только вот как бы хорошо он ни прятался от моральной боли, боль физическую его хрупкое тело перетерпеть пока не в состоянии. Когда его отшвыривают в сторону письменного стола, и мальчик падает, проехавшись щекой по его углу, он только оседает на пол, прикрывая голову и надеясь, что на сегодня всё закончилось. Его тело колотит от бешеного адреналина, страх буквально бурлит в нём, и Чимин заходится в приступе до этого так тщательно сдерживаемых рыданий. Разве этого недостаточно? Разве он уже не получил свою порцию? Или нужно было приложиться об этот самый стол виском, чтобы раз и навсегда? Чтобы больше не ныло и не болело. Но этого ведь не произошло. Жизнь продолжается, и боль не скроется за спасительной чернотой. Только шум в ушах, пожалуй, единственный и способен притупить её. Наверное, Чимин сидел так порядочно времени. Почти под столом, спрятав лицо в коленях и уложив ладони на голову, пытаясь закрыть её. Потому что, открыв глаза, за которыми от противных слёз еле что можно было разглядеть, он не видит отца, и это всё, что сейчас имеет значение. Значит, на сегодня всё. Теперь лишь нужно собрать себя по кусочкам, сделать вид, что это всё не ранит, не делает больно, не пугает до отупляющего ужаса, попытаться утереть безостановочный поток слёз, прекратив наконец так шумно и рвано хватать губами воздух, и обработать рану. Снова в институт с синяком на лице. Не в первый раз, но всё ещё мерзко от самого себя. Так что его сегодняшнее утро с большой натяжкой можно хоть в каком-то смысле назвать добрым. Но научиться волочить своё довольно-таки жалкое существование за девятнадцать лет он был в состоянии. В этом мальчик хорош. Все эти попытки снять отёчность при помощи брызгов холодной воды в заспанное лицо, тревожные перемещения по квартире в попытке не разбудить отца и не нарваться на новую порцию агрессии, спешные сборы и отсутствие завтраков. Такие рутинные вещи, что нужно просто отпустить себя, и тело будет работать по какой-то тупой инерции. Выйти из дома. Дорога до автобуса. Минуты ожидания в попытке спрятать лицо от холода [ или от людей, недоверчиво косящихся на его прилично раскрашенную щёку ]. Будто бы даже спокойно и хорошо вот так стоять, предаваясь своим размышлениям. А о чём можно подумать? Да о многом. Чимин отчего-то вспоминает про [ вроде как ] друга, с которым собирались встретиться ещё осенью, да что-то он вдруг оказался ненужным, и о нём за пару месяцев так никто и не вспомнил. Думает об одногруппниках и о том, как все снова сделают вид, что мальчика вместе с его внушительной ссадиной на щеке не существует совсем, но за спиной пошепчутся, обсудят, не поленятся. А ещё размышляет о том, стоит ли после института заглянуть в магазин, купив себе что-то вроде энергетического батончика или пюре, или же его организм чувствует себя достаточно бодрым, и желудок пока не терроризирует его неожиданными спазмами. Его автобус подъезжает довольно скоро, и Чимин забирается внутрь в попытке найти сидение подальше да поближе к окну, чтобы изобразить из себя подобие комочка и провести так ближайший час. А потом метро. Две пересадки, и вот они любимые двери института. Видеть перед собой одно и то же здание ровно пять дней в неделю стало чем-то утомляющим, но кто такой Чимин, чтобы, собрав все скромные силы, не поплестись туда. Уже недалеко от входа он видит парочку курящих одногруппников. Он здоровается, получая в ответ слабое помахивание рукой от одного из них. Глуповато, наверное, здороваться с ними вот так, каждый день, надеясь, что кто-то попытается растянуть губы хотя бы в подобии улыбки, но чёртова вежливость не позволяет спокойно пройти мимо. На что, наверное, надеятся каждый раз все его одногруппники. Пережить четыре пары можно вполне себе спокойно. Две из них — лекции, на которых Чимин предпочитает заниматься своими делами, но не забывает фотографировать презентации, чтобы потом успешно запоминать материал. Так что этот день на первый взгляд выглядит не таким уж плохим. Английский язык и статистика. Потерпеть три часа и расслабиться. Главное, что сегодня нет психологии. Это чертовски хорошо сразу по двум причинам. 1. Чимину не придётся видеть ЕГО 2. А ЕМУ не придётся видеть Чимина А если быть точным, не придётся видеть Чимина в таком состоянии. Меньше странных взглядов, которыми профессор Ким привык одаривать своих студентов, и вместе с этим меньше вопросов. Но разве Чимин был бы самим собой, если бы всё, что было им задумано и запланировано, не шло по одному небезызвестному месту? Абсурдно. Абсурдно, но факт. Они с Чонином, как два барана, стоят и пялятся друг на друга в кабинете декана, и если бы все вокруг не были такими олухами, то, наверняка поняли бы, что такое искреннее непонимание изобразить можно с трудом. Тем не менее, декан, кажется, не планирует разбираться во всём этом, готовясь накатать на обоих выговор, на минуточку, за драку. Это буквально самое глупое, что происходило с подростком за последнее время. Если его рассечённая щека и разбитая, распухшая губа Чонина чем-то и связаны, то лишь тем, что выглядят жалко и не особо привлекательно. Но, чёрт возьми, причём здесь драка? Тупые совпадения случаются, мальчику неоднократно приходилось проверять это на себе, но ни разу это не заходило так далеко. — Господин Ли, да я клянусь Вам, мы и пальцем друг друга не трогали. Ну что за бред! — восклицает Чонин, дуя и без того огромные [ а уж после того, как одна из них распухла, тем более ] губы. — Почему со студентами здесь не принято разговаривать? — Поговорите мне здесь, — мужчина в годах хлопает по столу, метая грозные взгляды то на одного, то на другого студента. Чимин неловко мнётся. — Вчера всё было нормально, а сегодня оба пришли разукрашенные. Мы по вашему дураки здесь сидим? — кричит мужчина. — Вы же одногруппники! Что не поделили? Девочку? Всё некуда энергию направить? Вы куда пришли вообще? Собираетесь позорить нас? Я не позволю студентам нашего учебного заведения колотить друг друга, будь то учебное время или нет! Вы наша ответственность. — Я уже сказал Вам, мы не трогали друг друга. Да мы даже не общаемся. Зачем нам драться? Вы сами себя слышите? Да, мы оба сегодня слегка не в форме, — усмехается Чонин, держась довольно уверенно, — но какого чёрта! Я не стал бы его трогать. Посмотрите на него, я ударю, а он сломается. Да и я ему не сдался. Но случаются такие совпадения, как видите, как мне Вам доказать? — Не выражайтесь, молодой человек! Попрошу не забывать, где Вы находитесь и с кем разговариваете! И доказывать мне ничего не нужно, я не собираюсь больше с вами разговаривать. Я уже пригласил профессора Кима, и разбираться с бестолковыми студентами — его прерогатива. А вам обоим я выписываю выговор. Позорище! Ещё раз подобное повторится — оба вылетите отсюда! — Но господин Ли... — наконец подаёт голос Чимин. Он напуган, и растерян, и напуган. И, может, напуган ещё раз. Его никогда и ни в чём не обвиняли безосновательно. Никогда его не песочили таким образом. Мальчику удавалось быть образцом для подражания, и единственной причиной, по которой он мог оказаться в кабинете директора или декана, всегда была похвала за успехи. Но что происходит сейчас? Господин Ли раскраснелся, он быстро чиркает что-то своей ручкой, больше не смотря в их сторону. Его брови сведены, а губы поджаты, он выглядит таким взвинченным и взбешённым всей этой ситуацией, что у Чимина опускаются руки. Никто не станет слушать их до тех пор, пока декан убеждён, что они виноваты. А он уверен в этом. Мальчик ковыряет рукав кофты, пытаясь ещё раз. Его голос срывается, но подросток не позволяет себе думать о том, из-за чего это происходит. — Господин Ли, пожалуйста, послушайте... — Вам не пять лет. Я требую, чтобы за свои действия вы брали ответственность! — цедит мужчина, не отрывая взгляда от бумаг. — Пожалуйста... Мальчик шмыгает, пряча взгляд. Это позор. Да, он ничего не совершил, но кому какое дело. Теперь он считается злостным нарушителем дисциплины, и, конечно, господин Ли не позволит себе забыть его лицо. Он опозорен, и будет опозорен ещё сильнее, если Чонину удастся заприметить по скуксившемуся лицу зачатки подступающего к горлу плача. Где чёртова справедливость? Мальчик пытается промакнуть рукавом внутренний уголок глаза, чтобы слеза не скатилась по щеке. Он напуган и растоптан. Ему влепили выговор. Его запомнили, как студента, который не знает, что такое порядок в учебном заведении. На него, в конце концов, кричали! Чимин не умеет правильно реагировать на это. Он боится громких криков, боится повышенного голоса, даже если это относится не к нему, что уж говорить о сегодняшней ситуации. Иногда ему кажется, что это всё из-за вечных криков отца. Казалось бы, он должен был привыкнуть к подобному, но всё сработало наоборот, и вот Чимин трясётся, пытаясь проглотить, спрятать свой плач, как и привык делать. К тому моменту, как профессор Ким заходит в кабинет, уверенно здороваясь со студентами и деканом и подходя к его столу, от самообладания мальчика не остаётся и следа. Его подбородок дрожит, и он старается незаметно погладить себя по рукам, представляя, что вот прямо сейчас кто-то нежно поглаживает его, успокаивает и дарит немного заботы, не давая расплакаться. Тупая, тупая привычка. Он один. Он был один. И он будет один. Мальчик неловко обхватывает себя за локоть, потирая это местечко пальцами через ткань кофты, мысленно говоря себе: «Ты будешь в порядке, я рядом». Чимин не знает, кого представляет в этот момент. Но точно знает, что этот кто-то всегда будет рядом с ним, чтобы помочь подростку остаться на плаву. Когда-то. Когда-то он обязательно будет, ведь каждый достоин этого, да? «Только не ты», — заботливо подсказывает подсознание, когда Чимин в очередной раз в успокаивающем жесте потирает кожу и встречается с ледяным взглядом господина Кима. Тот с недовольством оглядывает студентов, которые стоят недалеко от стола декана, и Чимина начинает подташнивать от страха. — Вы, — мужчина тыкает пальцем в подростков, — могли хотя бы постыдиться и подумать о своём кураторе. На первом курсе вы его ответственность, и спешу заметить, ваши проколы отражаются непосредственно на нём. Профессор на это многозначительно кивает, продолжая осматривать подростков: одного явно уставшего от происходящего здесь цирка и уже готового принять любое решение, лишь бы от него отстали, а второго трясущегося и до жути маленького и слабого. Второй день он курирует их и уже сейчас должен разгребать какое-то дерьмо. — Что случилось? — мужчина переводит взгляд с декана на студентов и обратно, пытаясь получить ответ хоть от кого-нибудь. — Почему меня дёргают с пары? — Я бы попросил! Студенты, за которых Вы в ответе, приходят в институт со следами побоев, считая, что драки в учебное и во внеучебное время между студентами нашего учебного заведения стали в порядке вещей, и Вы разговариваете со мной в таком тоне? — Простите, — мужчина кивает, но взгляд его не теплеет ни на градус. — Так Вы говорите, драка? — профессор буравит взглядом Чонина, который на это только закатывается глаза, и Чимина, судя по виду, старающегося исчезнуть из кабинета прямо сейчас, и склоняет голову на бок. — Чонин? — Да что? Я уже сказал господину Ли! Я не трогал его, и мы не дрались. Что мне сделать, чтобы Вы поверили? Вы же всё равно не поверите, смысл мне что-то доказывать? — Смысл всегда есть, Чонин. Я не собираюсь безосновательно обвинять вас, — Намджун опирается рукой о стол, пытаясь сделать позу более непринуждённой, а голос — мягче. — Тогда какова Ваша версия? Подбитые губы не появляются ниоткуда, ведь так? Чонин облизывает рану, смотря на преподавателя, терпеливо ожидающего ответа. Он снова закатывает глаза. — Я дрался, да, но не с ним. Я клянусь, что не трогал его пальцем! Ну господин Ким, поверьте, пожалуйста. Намджун поворачивается к декану и может поклясться, что слышит всхлип. Он указывает рукой на Чонина, приподнимая брови. — Не вижу смысла одному студенту выгораживать другого. Драка была, но не между ними. Не уверен, что в таком случае это становится моей ответственностью. Я могу провести воспитательную беседу, но в остальном это его личная жизнь, и явно не дело выговора. — Да что Вы говорите, — шипит декан. — На второго посмотрите. Откуда по-Вашему такая красота на лице? Чимин чувствует дрожь по всему телу, осознавая, что все в кабинете сейчас смотрят на него. Слеза на его щеке ещё не высохла, а руки не перестали трястись. Он всё ещё еле дышит, подавляя всхлипы. Намджун одним плавным движением оказывается рядом, чтобы прищуриться и недоверчиво разглядеть ссадину. Мальчик упорно не смотрит ему в глаза, явно не собираясь идти на какой-либо контакт. Ему просто страшно. Можно, пожалуйста, не трогать его? Профессор нетерпеливо смахивает пальцем слезу с его щеки, и, вероятно, Чимин краснеет, стараясь зажмуриться от пристального взгляда, но мужчина вырывает его из оцепенения, беря обе его руки за запястья и приближая их к лицу. — Господин Ли, кожа не стёрта. Чонин, покажите руки, пожалуйста, — требует профессор, отпуская мальчика. Подросток вытягивает руки, показывая раскрасневшиеся костяшки со слезшей от ударов кожей, и мужчина хмыкает. — Для меня очевидно, что они не дрались. Кого там мутузил Чонин, боюсь, не моё дело. За пределами института, если это не касается кого-то из других студентов, я не смогу удержать его. Поверьте, я поговорю с обоими, но это всё, что в моей власти. Чимин чувствует себя немного увереннее, когда большой, высокий мужчина стоит рядом с ним. Как скала. Сильная и надёжная, но вместе с этим такая пугающая. Либо загородит собой, постаравшись спасти, либо раздавит окончательно. Мальчик дёргает свой рукав, оттягивая его, и исподлобья разглядывает мужчину, пытаясь угадать его эмоции. Устроит ли он взбучку, когда они останутся втроём? Будет ли относиться предвзято после этого случая и массы доставленных неудобств или спустит всё с рук? — Чимин, Чимин, — мальчик переводит расфокусированный взгляд на мужчину, который выглядит нетерпеливым, пытаясь дозваться его. — Чимин, я спрашиваю, Вы ведь не дрались с Чонином? — и во взгляде столько надежды, что на миг на сердце становится тепло. Будто бы мужчина верит в него. Смешно. Он только качает головой, всё ещё удерживая слёзы в глазах и не давая им вновь соскользнуть с ресниц. — Господин Ли, я привык доверять своим студентам. Я знаком с ними второй день, но уверен, что могу верить им и отныне взять все подобные вещи под свою личную ответственность. Данное обвинение, я полагаю, безосновательно. Вы видите, что они не трогали друг друга. — Тогда что с его лицом? Как Вы это объясните? — не сдаётся декан, всё ещё выглядя рассерженным. Преподаватель смотрит на Чимина, который почти ощутимо уменьшился в размерах прямо сейчас и снова спрятал глаза за чёлкой. Потом на господина Ли. И снова на подростка. Они встречаются глазами, когда пауза неприлично затягивается, и мальчик решает проверить, что случилось. Слёзы в глазах и немая просьба не спрашивать его об этом не дают профессору поступить иначе. — Я поговорю со студентами в более неформальной обстановке, если Вы наконец нас отпустите. Я уже сказал, что беру подобное поведение под свою ответственность. Если драка когда-либо действительно случится, я признаю, что это полностью моя вина. Господин Ли, давайте в этот раз обойдёмся без выговоров. Вы и сами понимаете, что дело обстоит иначе, чем кажется на первый взгляд. Декан зло дёргает галстук, поправляя его, и звучно кидает на стол какую-то папку. — Разберитесь с ними обоими и доложите мне, в чём дело. А вы только дайте мне повод усомниться в вас обоих ещё раз! Я предупредил! — Разумеется, — отвечает за всех преподаватель и спешно прощается. Все трое с вежливым поклоном выходят из кабинета, наконец ощущая себя в относительной безопасности. Намджун приглаживает волосы, шумно выдыхая. Будь проклят тот день, когда идея взять под своё крыло группу первого курса, показалась ему хорошей. — Оба, — шипит он устало, — скрылись в аудитории. Второй день учёбы, и уже проблемы. — Простите, — бубнит Чонин. — Дурацкое совпадение, разве мы виноваты? Мужчина качает головой, успокаиваясь. — Да конечно не виноваты, Чонин. Лечите губу, выглядит не очень, — со вздохом говорит преподаватель. Чимин же тем временем трётся рядом с мужчиной, чуть ли не прильнув к нему боком, и Намджун заинтересованно смотрит на мальчика. Тот всё ещё выглядит как-то жалко, маленький и трясущийся с этими влажными глазами и отсутствующим взглядом. Если честно, профессор не уверен, что он слушает их разговор. — Идите на пару и передайте преподавателю, что я задержал Чимина. У вас лекция по праву сейчас? — парень кивает. — Думаю, госпожа Мин не будет против. Идите. Чонин кивает, удаляясь по коридору, и на восьмом этаже становится гораздо тише. Разве что Чимин, который время от времени шмыгает, да и только. Мужчина силится понять, чем вызвано столь разрушенное состояние мальчика, молчаливо наблюдая и ожидая хоть каких-то действий от студента, будто ушедшего куда-то в себя от страха, нервов или ещё чего. Но спустя пару минут тишины он не выдерживает. — Не расскажете мне, что с Вашим лицом приключилось? — мягко интересуется он, чуть наклоняясь и пытаясь заглянуть в лицо мальчика. — Само собой, я не планирую рассказывать об этом декану, но, что бы я ни говорил ранее, Вы ведь понимаете, что все вы — моя ответственность как в институте, так и за его пределами, вне зависимости от того, что произошло, — Чимин молчит, только склоняет голову ещё ниже и пытается дышать чуть тише. — Чимин, Вас кто-то обижает? — снова пробует мужчина, положив руку студенту на предплечье. — Вы можете сказать мне, я обязательно со всем разберусь. Мальчик вдруг сильно вздрагивает, словно просыпаясь, и хватается за рукав пиджака мужчины обеими руками. — Пожалуйста, не говорите ему! Он сделает мне больно, — щебечет Чимин не своим голосом. — Учитель Со... Учитель Со один раз приходил к нам, и потом он сказал, что выкинет меня из дома! Не надо, пожалуйста! Не говорите никому! Мальчик тянет за его рукав, большими глазами смотря на профессора. Слёзы больше не удерживаются в них, и парочка прочерчивает неровные дорожки по впалым щекам. — Чимин? — мужчина пытается отдёрнуть руку, вцепившуюся в ткань его пиджака, но это оказывается бесполезным. Мальчик только сильнее жмётся к ней, обвивая вокруг неё свои руки. — Пожалуйста, не надо! Он сказал, что выгонит меня из дома, когда я стану взрослым, если я продолжу вести себя так. А я не хочу! Вдруг он снова ударит меня, — Чимин тараторит и тараторит. Его речь странная, путаная и сбивчивая. Мужчина теряет смысл, когда студент истерично рассказывает о каких-то обрывках его жизни, которые, очевидно, мальчик переживал крайне болезненно. Звучит буквально, как бред, но мужчина вслушивается, пытаясь растолковать торопливые слова. Мальчик продолжает обнимать его руку, и преподавателю остаётся только представлять, как странно это выглядит со стороны. — Он сказал, что я больше не буду занимать место дома, если буду много болтать. А я хочу жить с мамой в своей комнате. Поэтому мне нужно вести себя хорошо, чтобы меня не выгнали. Пожалуйста, не нужно говорить про это никому. Я- Я не должен был говорить это. Я просто хотел, чтобы меня защитили. Мужчина с трудом вдыхает в лёгкие порцию воздуха, когда слышит эти слова. Он некоторое время держит ладонь прижатой к мальчишеской спине, чувствуя, как она периодически содрогается, и думает, что же стоит сказать прямо сейчас. Мужчина гладит Чимина по голове, спокойно и без лишних движений, когда наконец решает поговорить с ним. — Чимин, я обещаю тебе, что никому ничего не скажу. Ты можешь мне верить. Я лишь хочу помочь тебе, и я помогу тебе, если ты мне позволишь. Ты позволишь? — Чимин кивает. Его подрагивающее тело выглядит жалко. — Это хорошо. А теперь нам обоим нужно немного успокоиться. Тут ты в безопасности, так что прекращай ронять слёзы, — не слишком уж и мягко говорит мужчина, а у Чимина внутри образовывается противный клубочек из обиды, но против воли он жмётся ещё ближе. — Чимин, посмотри на меня, пожалуйста. Когда влажные глаза со слипшимися ресничками в упор смотрят на него, преподаватель ненавидит себя за то, что сейчас, даже будучи чёртовым психологом, с трудом понимает, как помочь. Растерянность даёт свои плоды. — Вам нужно работать, да? Я задерживаю Вас, мне жаль, профессор Ким, — с неприкрытой грустью говорит мальчик, наконец выпуская мужчину из захвата рук, и Намджун не может объяснить этого, но он точно чувствует себя мудаком. — Можно мне только высморкаться? И я пойду заниматься. Мужчина удивлённо косится на него, но кивает и протягивает сухую салфетку, готовясь передать её мальчику, но приходит время ему удивляться ещё больше, когда Чимин тыкается своим носом-кнопкой в платок, который держит мужчина, и сморкается, как это обычно делают дети, пока не сильно способные выполнять это привычное для взрослых действие. Намджун теряет дар речи, но складывает платок по-другому, освобождая чистый участок, и снова позволяет мальчику как следует высморкаться. Его брови нахмурены, и выглядит он таким напряжённым, что Чимину даже немного неловко, когда он забирает салфетку, комкая её в кулаке, и благодарит мужчину. — Спасибо, что помогли. Мама говорит, что мне уже пора научиться делать это самому, но она знает, что иногда я не могу справиться, — с грустью и растерянностью сообщает он, вытирая нос. Его глаза всё ещё влажные и блестящие, и смотреть в них так больно. Намджун теряется. Что это было? Это привычно для Чимина? Такое случается? А «такое» это какое? Что-то в голове мужчины с хрустом крутится. Он присаживается перед студентом на корточки, смотря снизу вверх. — Давай поступим так. Я поговорю с профессором Мин после пары и объясню ей, что ты пропустил занятие из-за меня, а пока, оставшийся час, ты побудешь со мной. Мне кажется, ты ещё не пришёл в себя и тебе нужно немного отдыха. Что скажешь? Мальчик с надеждой смотрит на профессора. — Но я буду отвлекать Вас. — Ты не будешь. Пойдём в мой кабинет, я позабочусь о тебе, хорошо? Ты совсем расклеился. Пошли-пошли. Намджун с опаской оглядывает студента, пока поднимается, теперь вновь возвышаясь над ним, но ничего не говорит, когда тот привычно цепляется за рукав его пиджака. В конечном итоге профессору не требуется много времени, чтобы выгнать из аудитории студентов, которым и так не терпелось побыстрее слинять с оставшегося куска пары. И помещение оказывается в их с мальчиком распоряжении. Удивительно видеть, как и без того неловкий подросток мнётся и тушуется ещё больше, будто впервые находится здесь, и мужчине даже приходится проводить Чимина до его же места, усадив за парту и рухнув рядом. Взъерошенный, как настоящий воробей, мальчик, перебирает пальцами ткань его костюма, но смотрит куда-то на парту, таким пустым, совсем уж отрешённым взглядом. — Так, ам, — мужчина прочищает горло, наклоняясь ближе, — не хочешь чего-нибудь? Полагаю, тебе нужно восстановить силы. Может поесть или попить что-то? Хочешь яблоко? — Чимин кидает на него короткий взгляд и снова начинает разглядывать парту. — М-можно- Можно сок? У вас есть? Надежда в голосе убивает Намджуна. — Давай я спущусь в столовую и куплю тебе что-нибудь? Посидишь тут без меня? — Нет, пожалуйста, — мальчик льнёт к его плечу. — Профессор Ким, я боюсь оставаться здесь один. Вдруг кто-то придёт. Они будут смотреть на меня. — Если кто-то и зайдёт, то выйдет очень быстро, поняв, что меня здесь нет. Почему ты так беспокоишься? Тебя пугают посторонние люди? — Немного. Не всегда. Но сейчас да. Они начнут расспрашивать меня или попросят что-то сделать или что-то передать Вам. А я не справлюсь. Я не могу сделать этого сейчас. Я чувствую себя таким слабым, профессор Ким. Простите меня, — раздосадованно говорит он, сдавливая пальчиками бицепс преподавателя. — Он говорит, что я бесполезный, и, наверное он прав, я ничего не могу сделать сейчас, видите? — Кто говорит такое, Чимин? — О, мой отец. Когда я вот такой, он бьёт меня сильнее и говорит, что я ненормальный. А я ведь нормальный. Просто иногда всё становится очень сложным для меня, и я не всегда могу справиться. Но Вы помогаете мне, — заканчивает он, притираясь к руке щекой. — Я, наверное, доставляю много проблем. Но я не справляюсь. Намджун так отчётливо слышит эту перемену в речи. Будто он беседует с ребёнком, который подчистую путается в словах и теряет ход своих мыслей. Чимин кажется совсем беззащитным сейчас. — Дай мне всего пару минут, я быстро спущусь в столовую и принесу тебе что-то вкусное, хорошо? Я обещаю тебе, никто сюда не зайдёт и не станет тебя тревожить. Ты веришь мне? Мальчик запрокидывает голову, всё ещё продолжая прижиматься к руке профессора Кима, и хлопает глазами. — Точно не зайдёт? — Я тебе обещаю. Всего пара минут, — говорит он, выбираясь из своеобразных объятий Чимина, — и я вернусь. Никуда не ходи и сиди здесь, понял меня? — Да, профессор Ким, я понял.