bring me back (to life)

Чимин выпивает несколько таблеток успокоительного. Больше нормы, как и всегда. Он был неплохим врачом самому себе и гораздо лучше мог понять, что необходимо его организму. Глупо слушать консультации специалиста. Какая разница, какова дневная норма препарата, если он пьёт ровно такое количество, которое позволяет успокоиться и прийти в себя? Вероятно, это то, почему весь день для Чимина тянется, как одно туманное, полупустое нечто. Мысли не вьются в голове, как сумасшедшие, но слышится и чувствуется ощутимый гул, и мальчик явно не в состоянии сосредоточиться на происходящем вокруг. Все движения на автопилоте, просто потому что нужно, а не потому что хочется, как и всегда. Ему необходимо лишь немного больше сосредоточения. Никаких мыслей о профессоре, они дают ему лишнюю возможность накрутить себя и почувствовать зависимость и уязвимость. Это никогда не было ему нужно, но это то, что всегда происходило. Новое знакомство — новая привязанность — новая слабость. Сейчас же он должен заставить себя побороться хоть немного, иначе жалость к себе затопит с головой. С завидным упорством он контролирует тяжёлые мысли, предпочитая вслушиваться в голос нудного, пожилого преподавателя, который распинается перед бедными, абсолютно незаинтересованными студентами. Даже если его голос — это просто неразборчивое жужжание в черепной коробке, лучше уж будет так, чем он позволит свободному, бесконтрольному потоку хлынуть в голове. Когда Чимин выходит из учебного заведения, немного потерянный и заторможенный, на улице моросит дождь и чувствуется прохлада августовского вечера. Неожиданное желание прогуляться прямо так, без капюшона и зонта, и пусть дождь хорошенько вымочит его с ног до головы, омывает его приятной волной. Такая погода всегда была особым вдохновением для мальчика — можно позволить себе расслабиться и спокойно выдохнуть, зная, что прохожие слишком заняты собой в попытках спастись от капель дождя. А Чимин наслаждается этим. Наконец перестаёт чувствовать себя глупо и неуютно, прогуливаясь в одиночку, не чувствует, что все пялятся на него. Минуты или часы спокойствия, нежной прохлады и чувства приятного [ наконец-то приятного ] одиночества. В голове даже появляется иррациональная мысль зайти в какое-нибудь небольшое кафе за чем-то вкусным в этот момент неожиданной и такой редкой расслабленности. Может, небольшое пирожное или сладкий кофе, но мальчик тут же сжимает руки в кулаки, расковыривая ногтями мягкую кожу. Даже в узких, казалось бы, утягивающих все его жиры, джинсах можно разглядеть то, насколько его бёдра огромные, и Чимин даже смеётся над собой, качая головой. Как легко он был готов забыть о том, ради чего всё это делается. Так всё и происходит. Капля послабления для себя, за которое придётся расплачиваться оглушающей волной ненависти и слёз. Чимин уже знает, каково это, выблёвывать всё лишнее, чувствуя себя до предельного жалким и немощным. Когда ты настолько слаб, что, чёрт возьми, даже не способен взять контроль над своим бездонным желудком. Эта борьба шла несколько ужасных месяцев, но сейчас Чимин знает, он в абсолютном порядке. Мальчику хочется верить, что этот этап он прошёл, и у него есть, пусть и крошечный, но всё же повод порадоваться за себя. Никаких обжираний, никакой лишней еды. Лишь самое необходимое. Минимальное. То, что позволит подняться с кровати и устоять на ногах. Это всё, что ему нужно сейчас. Он решительно двигается к остановке, поправляя рюкзак и больше не пытаясь позволить себе думать о том, что его тело и он сам заслужили еду, тем более вкусную и калорийную еду прямо сейчас. Дома должна была остаться небольшая миска риса, которую он не доел вчера, и это звучит хорошо и безопасно для него. Долгая из-за вечерних пробок дорога домой для него становится настоящим испытанием. Больше часа свободного времени в тишине. Контролировать мысли не представляется возможным. Чимин чувствует, к чему это ведёт, уже знает, что несколько часов тревожные мысли клокочут у него внутри, пытаясь вырваться наружу. То, что мальчик держит их в узде, не говорит о том, что это продлится вечно. К счастью, иногда у него получается оттянуть самые дурные моменты, сделать вид, что время от времени он может существовать в спокойствии и комфорте с собой. Пролистывание пустых от любого вида уведомлений соцсетей всегда немного болезненно, но Чимин пробегается по всем приложениям, читает пару новостей и проверяет единственный активный за последние дни чат — беседу его группы. Это заставляет нервничать ещё сильнее, с одной стороны хочется хоть на время огородить себя от этих людей, а с другой — ранит то, что это единственные сообщения, которые он получает. Чимин грызёт внутреннюю сторону щеки, смахивая вкладку. Обидно, как и всегда. Иногда хочется взять телефон в руки после долгого дня и увидеть сообщения от человека, заинтересованного в тебе, твоей жизни и твоём самочувствии. Чем объяснить то, что мальчик ещё не смирился со своим одиночеством, он не знает. Это кажется таким наивным, глупым и жалким. То, как он всегда жаждет хоть какого-то внимания, из раза в раз наталкиваясь на крепкую стену из такого прошибающего равнодушия, по меньшей мере бестолково. Мальчик прикрывает глаза. Сердце неприятно клокочет. Однажды ему довелось прочитать, что удержание всех мыслей и эмоций внутри не является ничем хорошим как для ментального, так и для физического здоровья, и его заметки в телефоне уже ломятся от количества маленьких, незначительных или очень важных записулек. Часть — обрывки фраз, которые слишком навязчиво преследуют его днями напролёт, часть — полноценные письма самому себе, а оставшиеся — общение с тем абстрактным человеком, которому было бы интересно послушать даже о, казалось бы, совсем незначительных вещах в его жизни и поддержать Чимина. Такого рядом нет, но иногда приятно сделать вид, что кто-то может разделить с ним его эмоции. Писать о своём эмоциональном состоянии уже вошло в привычку. Это не помогает устранить проблему, но ощущение того, что кто-то выслушал тебя, иногда даёт Чимину возможность почувствовать себя на йоту лучше. Обманывать себя всегда было просто. Так что дорога до дома позволяет не бесцельно сгрызать себя, а перекладывать часть своих переживаний в пространство своего телефона, стуча по экрану подушечками аккуратных пальцев. Это будто даже даёт ему возможность выдохнуть. Задышать чуть легче. Он смотрит на людей вокруг, вглядывается в капли дождя на стекле, немного подвисает, засматриваясь на узор обивки сидения, и раздумывает, что написать. Всё, что угодно, лишь бы занять время и не думать о том, о чём [ о ком ] мысли сейчас под запретом. Распознать своё состояние нетрудно, Чимин знает, чем может закончиться [ и чем наверняка закончится ] этот вечер, и сейчас ему нужна лишь тишина, пока это ещё возможно. Его губы неприятно дрожат. Мальчик закусывает их, удерживая себя в подобии нормального состояния. Ему хочется расплакаться, это невозможно держать в себе всегда. Но если его накроет прямо сейчас, и его заколотит в истерике в автобусе, он сгорит со стыда. Он выпил успокоительное, и пока оно ещё немного действует. Всё висит на тонкой верёвочке, но она есть. Ему нужно продержаться жалких пятнадцать минут до того момента, как он ввалится домой, позволив всему относительно красивому фасаду рухнуть. * * * И это то, что в самом деле происходит вне зависимости от того, хочет того Чимин или нет. Таблетки не могли действовать вечно, да и вечерняя атмосфера всегда действует на него так гнетуще и отупляюще. Это будто обостряет все чувства и даёт выход всем эмоциям, которые ты прячешь днём, или о существовании которых стараешься забывать. Хватает нескольких минут, чтобы окунуться в спасительную тишину и темноту дома. Мальчик только успевает поблагодарить все высшие силы за то, что сейчас ему не нужно будет тянуть улыбку и на вопрос «как дела?» отвечать тупое и безэмоциональное «нормально». Это выносит мозг ежедневно, и то, как всем всегда хватает этого в качестве ответа, наверное, делает ещё больнее. Ванная всегда была для Чимина своеобразным укрытием. Как это объяснить, мальчик не знает. Она небольшая, с холодным, ярким светом. Но он не долбит в глаза, не нервирует, как всё вокруг. Это его маленький клочок свободы, где можно выдохнуть, где можно дышать. Сколько часов за свою жизнь он провёл здесь, обнимая себя и представляя, что это кто-то, тот самый, кому он пишет письма, держит его в приятных, согревающих объятиях, не давая рассыпаться во всех смыслах этого слова? Но сейчас всё иначе. Сегодня всё с самого утра шло не так, как было нужно, и то, как зудели его пальцы в попытке расцарапать кожу ладоней, то, как белый шум заполнял его черепную коробку, то, как долбило в груди сердце, не давало ему и шанса на спокойный вечер с молчаливыми слезами и тёплыми объятиями. Залечивать ранки не всегда так просто. Не всегда достаточно побыть наедине с собой, включить в голове тот голос, который скажет тонну подбадривающих слов и поможет снова почувствовать себя нормальным, живым, готовым двигаться дальше. Чимин включает воду на полную, давая её потоку хлынуть в раковину, и оседает на пол, закрыв дверь. Руки привычно мелко дрожат. Они трясутся всегда, сколько мальчик себя помнит, но в такие моменты их трясёт с особой силой. Маленький комочек. То, как Чимин себя чувствует, и то, что Чимин из себя изображает прямо сейчас. Когда слёзы начинают течь по лицу, он совсем не хочет показывать их даже пустому пространству небольшой комнатки. Роняет голову на грудь, уткнувшись ими в колени и обняв себя, и то, как быстро истеричный плач накрывает его, пугает. Всё не должно быть так. Он мгновенно завывает, по привычке пытаясь подавить этот звук, удержать в себе, когда грудная клетка начинает плясать под его ладонями, быстро раздуваясь и снова сокращаясь. Ужасные, жалкие всхлипы и полустоны, непонятные, невнятные звуки боли и тяжести сегодняшнего дня. Рот раскрыт, мальчик шумно хватает воздух, пока лицо морщится, и Чимин трясётся, уперевшись спиной в дверь. Возможно, держать в себе всё то, что тревожило так сильно, сегодня не было настолько хорошей идеей. Возможно, позволь он себе прорыдаться, только выскочив из кабинета профессора Кима, всё было бы лучше. Возможно, будь он умнее хоть иногда, всё всегда случалось бы по-другому. Но сейчас его грудь уже разрывает с такой силой, что удержать её слабыми руками не представляется возможным. Маленькие молоточки тупых, острых мыслей наконец начинают лупасить по черепной коробке. Чимин отпускает себя. Сейчас ему не от кого скрываться, и упаси боже ему пытаться заткнуть себя вместо того, чтобы выпустить всё эмоциональное дерьмо наружу. Его истерики стали такими привычными, такими до пугающего регулярными. То, насколько опухает его лицо после рыданий в ванной или после слёз, растёкшихся влажным пятном по подушке, уже ненормально, но Чимин не был бы самим собой, если бы не убеждал себя, что через это проходит каждый. Нормально всегда быть подавленным и слабым, это этап взросления, и тревожные мысли, ломающие его и выворачивающие бедное хрупкое тело наизнанку, это то, что свойственно каждому. Постоянно покрасневшие глаза, замазанные мешки после пары часов сна. Он подросток, и это его жизнь. Дурные мысли — часть становления личности. Но почему тогда его рвёт вот так? На кусочки, с треском, со скрежетом. Рвёт от осознания собственной слабости и никчёмности. Он как отшельник, всегда один, всегда сам для себя. Только чудесный, мягкий, успокаивающий голос, который, чёрт возьми, всё равно является частью его самого, по сути, разговором самим с собой, и является его подспорьем. Будто здесь есть кто-то ещё, кто-то, кто не только говорит, но и показывает — мальчик не один. Так глупо и смешно, но тревожный клубок мыслей он распутывает сам. Путём долгих внутренних монологов с использованием хорошей доли воображения. Чимин жалок, какая ирония. Только вот сейчас голос молчит. Его трясёт так сильно, и он рыдает так громко, что ни тело, ни разум уже не слушают его. Чимину страшно и мерзко. То, насколько он отвратительный, слабый, жалкий, то, настолько он не заслужил того, что ему пытаются дать. Он собирается опорочить прекрасного мужчину, собирается пользоваться тем, чего никогда не может быть достоин. Никто и никогда не проявлял к нему и доли внимания, и это нормально. Справляться самому нормально. Знать, что здесь только ты и твои проблемы, и если ты не решаешь их сам, то ты тонешь [ барахтаешься, но всё равно тонешь ], ведь быть одному так тяжело, нормально. Никто не будет здесь для тебя всю жизнь, и плохие моменты ты переживаешь один. Это то, к чему привыкаешь, то, что воспринимается, как должное. Твои сопли — это твои сопли, людям не свойственно обращать внимание на Чимина, никогда не было свойственно, и то разрушенное нечто, что осталось от него, — результат их стараний. Но это ничего! Никто не обязан быть здесь с ним, никто не обязан делать вид, что его волнуют проблемы Чимина, волнует то, чем он живёт и что чувствует. Те маленькие вещи, которые рушат его, для других звучат жалко, глупо и незначительно, и это вполне понятно. Это уже не больно. Мальчик бьётся ладонями о дверь за своей спиной. Никто. Никто и никогда не был рядом с ним, и никто не должен был быть здесь. Он жалкий, он маленький и жалкий. Привык требовать к себе много внимания. Много. Больше, чем он когда-либо заслужил, будучи таким гадким, слабым, отвратительным. За что его любить? За что здесь бороться? Кому захочется поддерживать то, что в любом случае уже разваливается по частям? Чимин не понимает, и от этого так мерзко и тошно. Профессор Ким не должен вторгаться вот так, приходить со своей помощью, обещать ему золотые горы и говорить о небезразличии. Так не бывает. Не с ним. С кем угодно, но с ним — никогда. Что ему нужно? Что он хочет показать этим? Хочет показать ребёнку, что существует такое понятие, как «хорошее отношение» к нему? Но это неправда. Он ведь недостоин. Чимин бьётся затылком о дверь и ревёт. Жалкий. Снова звук удара. Такой слабый и жалкий. Он ненавидит себя, он клянётся, что ненавидит себя всем своим существом. Никто не должен быть рядом с ним, никто не должен предлагать помощь. Не тогда, когда Чимин уже [ слышите? уже ] не в порядке, не тогда, когда уже рассыпался и смирился, что собирать ту пыль, в которую он превратился, нужно самому. Зачем он приходит и меняет уже сложившуюся в единый пазл картинку? Хочет проявить участие? Небезразличие? Чимин ведь знает, что он уйдёт. Нет смысла тащить на себе груз его эмоциональных травм, в Чимине самом нет смысла. Мальчик с остервенением трёт своё лицо, размазывая по нему влагу. Отвратительный. Он не нужен профессору Киму. Это глупо. Изначально понятно, что мальчик в конечном итоге останется один. Всегда оставался. Тогда зачем всё это? Зачем делать вид, что ты здесь и ты будешь рядом, когда всем известно, что подросток просто слишком незначительный, чтобы проявлять хоть минимальное внимание в его сторону? Чимин трясётся. Тело колотится от рыданий, и ему так страшно. Родного, мягкого и такого спокойного голоса в голове нет, а значит нет единственной поддержки, нет того, кто удержит тебя от окончательного падения в истерику и тревогу. Это пугает его. Мальчик цепляется за раковину, пытаясь встать. Несколько раз приземляется обратно, бьётся задницей о кафель и снова старается подняться. Ему нужно что-то, нужно что-то прямо сейчас. Занять руку, заткнуть рану. Зачем сегодня ему сделали так больно? Показали, что он будто бы даже важен и достоин хотя бы чего-то, когда на самом деле это не так. Чимин ненавидит себя прямо сейчас. От своих же мыслей рыдания только становятся громче. Подросток сгибается пополам над раковиной, плач ломает его, делает слабым его тело и, что ещё хуже, его сознание. Мальчик не знает, что делает. Он никогда не хотел этого. Клялся, что ни в жизнь не будет делать такого. Ранить себя физически так ужасно. Он всегда берёг своё тело, пусть оно и не было красивым. Всегда. Но сейчас это так больно, и ему нужно хоть что-то прямо в этот момент. Любая возможность остановить мысли, приглушить их, или он задохнётся. Чимин судорожно шарится по полкам шкафчика. Там должно быть что-то. Там всегда есть куча бесполезного барахла. Он сносит уйму тюбиков, те падают на пол под напором руки, которая пытается нашарить хоть что-то. Пожалуйста, хотя бы что-то прямо сейчас. И когда трясущиеся пальцы ложатся на прохладный металл маникюрных ножниц, Чимин завывает громче. Он не должен был находить их. Не должен. Всё не должно быть так. Мальчик морщится, хрипит. Он ненавидит себя. Ненавидит свою слабость. Ненавидит каждую клеточку, каждую мысль о себе. Ножницы зажаты в руке. Как полоумный он трясёт головой, но стаскивает с себя брючину, чтобы обнажить кожу на бедре. Огромном, непомерно огромном бедре. Даже здесь он ужасен. Даже здесь. Ещё ряд недостатков, несовершенств, мелких отвратительных деталей сейчас прямо перед ним. Он трясётся, смотрит на острие ножниц и на свою заплывшую жиром ляжку и наконец безжалостно чиркает по ней, сжав маникюрную принадлежность в ладони. Неверяще глядит на молочную кожу, на которой расползается тонкая царапина, выпуская бусины крови. Это страшно, он всегда боялся крови, всегда презирал мысль о том, чтобы добровольно сделать такое с собой. Но вот он чиркает снова, ещё одна красная полоса скачет перед глазами, расплывшаяся из-за слёз. Его уродливое тело, такое же уродливое, как и его сознание, теперь станет ещё более жалким, ещё более несовершенным. Так и должно быть. Чимин раскрывает ножницы, вдавливая острие с большей силой и жестокостью. Вот всё, что он заслужил за то, что проживает эту бесполезную, бестолковую жизнь. Не живёт, а существует изо дня в день в клубке самокопаний, истерик, тревожных мыслей и ненависти. Постоянной ненависти. Кожа расходится под напором металла, противно трескается, пока Чимин вырисовывает на бедре ровные полосы. Воет, ноет, почти кричит, когда ножницы режут особенно глубоко. Успокаивается только тогда, когда тело от шока трясётся так сильно, что сжавшаяся в кулак рука уже не может удерживать ножницы, и те звучно падают на кафель. За ними падает и Чимин. С одной штаниной, спущенной до колена, с заляпанным кровью бедром и бешеным рваным дыханием. Обнимает свои ноги, уткнувшись лицом в колени, пока остатки слёз и тревога, которая колотит и душит его, проявляют свои последние признаки, перерастая в тихие поскуливания. Мальчик раскачивается из стороны в сторону — глупо, но иногда помогает, хватается за волосы, за влажное лицо, разодранное бедро, будто прощупывая, не распалось ли и без того хрупкое тело. Хнычет, когда видит на ладонях кровь. Она струится из раскрытых ран, а Чимин, как дурак, пытается удержать её, только занося в них больше грязи. Какое-то время осознание сделанного туманит голову так сильно, что он почти не дышит. Смотрит в одну точку, не думая ни о чём, и молча приходит в себя, иногда громко всхлипывая, догоняемый остаточной истерикой. Снова смотрит на десяток открытых ран в неверии и недоумении. Собственноручно сделать себя ещё более слабым и мерзким. Наверное, это то, чего он заслужил, и это нормально. Плевать. Это тело не было образцом красоты и изящества и уже никогда им не будет. И сам он теперь никогда не будет забывать, насколько он жалкий, поломанный и испорченный. И это даже хорошо. Это к лучшему. Лучше бы профессор Ким увидел это и понял, что этому глупому, слабому ребёнку уже не нужно помогать. Бестолковая затея. Чимин даже смеётся сам с собой, представляя лицо мужчины, если он завалится к нему в кабинет, стянет штаны и покажет те длинные, нанесённые с особым отчаянием чёрточки. Что бы он сказал? Что они могут поговорить? Профессор может помочь? Чимин думает, что это безнадёжно. * * * К тому времени, когда домой возвращается мама, а потом отец, Чимин уже успевает убрать кавардак из капель крови на кафеле, ножниц, тюбиков и прежде всего себя. Ему хватает ума промыть раны, и теперь их даже можно назвать красивыми. Пока не покрывшиеся корочкой крови, очищенные розоватые полосы. Мальчик любовно оглаживает их, сидя у себя в комнате в трусах и домашней футболке. На кухне посудой гремит отец, что-то громко рассказывая незаинтересованной в этом маме. Чимин постоянно думает, что происходящее дома похоже на дурдом. Одно то, как целыми днями орёт куда-то в пустоту его отец, вечно разговаривая, по сути, сам с собой, вызывает у мальчика подозрения, уж не свихнулся ли он сам. Мама наверняка молча сидит в комнате за столом, продолжая разгребать бумаги по работе. Проходит полчаса. Остаётся только прикидывать, когда отец наконец уйдёт из кухни, чтобы дать ему поесть. Чимин никогда [ слышите? никогда ] не ест вместе с ним. Кусок не проталкивается в горло. Любые разговоры длиннее и содержательнее, чем «как дела? нормально» заканчиваются тем, что мальчик давит в себе слёзы, когда его ненавязчиво, но методично обливают дерьмом с ног до головы. Чимин сводит их контакты к минимуму. Сейчас же, оценивая ситуацию и смотря на время, мальчик понимает, что остаться без ужина даже полезно для него. Приёмы пищи стали такими хаотичными. Он либо глушит в себе аппетит, заливаясь всевозможными жидкостями, либо аппетита и вовсе нет. И размышляя о прошедших четырёх-пяти днях, Чимин толком и не скажет, что и когда ел. Это последнее, что занимает мысли. Так что остаться на ночь без своей жалкой плошки запаренного [ дабы убрать все лишние килокалории ] риса, предоставив кухню в распоряжение отцу, который, судя по звуку бутылки, чувствует, что поработал достаточно для того, чтобы как следует расслабиться, кажется разумным. Он тратит ещё с десяток минут, чтобы разглядеть пораненное бедро, прежде чем всё-таки одевается и приступает к урокам. Его всё ещё потряхивает от редких всхлипов, руки не слушаются, а тело ощутимо ослабло от стресса, но в голове так приятно пусто, что это последнее, что волнует мальчика. * * *

привет, сонун хён ! <3

давно не писал мне :( как ты? не хочешь прийти ко мне на выходных?

я могу купить что-то или приготовить

давай ! мы так давно не виделись

14:37

Чимин блокирует телефон, довольный собой откладывая его в сторону. Сегодня его настроение в порядке, маленькая улыбка озаряет лицо, когда мальчик смотрит в окно, поправляя чёлку. Пары по математике всегда были интересными, познавательными и увлекательными. Те, на которых хотелось работать, и ты мог радоваться получению новых знаний. В принципе сам факт трёх пар сегодня делает мальчика немного довольным этой жизнью. Пугающие скачки настроения попадают под любимую графу «нормально», и пока это «нормально» продолжается, Чимин чувствует себя хорошо. Ему не о чем переживать. Пока преподаватель объясняет на доске пути поиска глобальных экстремумов, рука подростка покоится на его бедре, и он ощущает что-то приятное от осознания, какой секрет таится там, под его тёмно-голубыми джинсами. Сегодня полосы покрылись корочкой, и по-странному глупо и радостно было поглаживать их пальцами, чувствуя эту рифлёную поверхность. Он улыбается, скрывая улыбку за притворным кашлем, дабы не выглядеть глупым в глазах одногруппников. Хотя кому какое дело до него, правда? * * * ахах привет :)) да правда давно не списывались как ты сам? чимин, не могу. ты же знаешь. вечно дела всякие. давай посмотрим как на следующей неделе получится а нет стоп на следующей у меня проверочные. буду готовиться сейчас короче будет время я тебе напишу ок? без обид расскажешь, как дела твои? 15:29 Чимин, всё это время не убиравший телефон далеко и сидевший в приятном ожидании, читает всплывающие на экране уведомления и блокирует его. И с чего он решил, что что-то вдруг поменялось? Терпения хватает ненадолго. Он снова снимает блокировку.

хён, ты обещал, что мы скоро увидимся. ни разу не написал мне во время каникул, хотя я ждал. если я не пишу, ты даже не вспоминаешь про меня. я уже не помню, когда мы в последний раз встречались. в марте? живём на одной улице

неужели даже на выходных не можешь?

на пару часов с утра или вечером. когда тебе будет удобно

15:33

Конечно, Сонун не отвечает. Как будто это что-то новое.

сонун, ну блин. когда мы увидимся? ты можешь мне сказать?

ты всегда занят?

за несколько месяцев не можешь для меня день найти?

15:35

Парень игнорирует его определённое время. Пара уже закончилась, и мальчик сидит в коридоре у окна, привычно забившись в угол и особо не смотря по сторонам. не начинай ладно? когда я могу, я всегда пишу тебе и всегда прихожу у меня два младших брата в семье, на них тоже нужно время. и на учёбу нужно. ты же сам знаешь я сказал, будет время я напишу. давай без вот этого вот серьёзно каждый раз меня делаешь виноватым и из ничего раздуваешь истерику какая проблема, не виделись пару месяцев. давай ты не будешь таким вечно нуждающимся и начнёшь входить в моё положение ок? 16:14 Мальчик хочет закричать от несправедливости. Он перечитывает сообщения несколько раз, прежде чем написать тупое «ок» и закрыть диалог, больше не планируя биться головой о закрытую перед ним дверь. Друзей нужно уметь отпускать. Ты взрослеешь и ваши пути частенько будут расходиться. Понять это головой просто, а вот принять сердцем — не всегда. Как глупо наверное цепляться за человека, который был и остаётся для тебя всем, а получать вот это, но Чимин так не считает. Всю свою жизнь пытался оправдать единственного друга, списывая все «не могу» и «давай посмотрим, как что будет» на настоящую занятость. Но в какой-то момент, даже понимая, что так не бывает, друзья не могут быть заняты и недоступны для тебя месяцами, мальчик понимает, что не может изменить себя и своё поведение. Стыдно признавать, что, будучи подростком в тот период жизни, когда у тебя должно быть полным-полно друзей, у тебя нет никого. И ты как дурной продолжаешь цепляться за того, кто уже давно не считает тебя таким уж близким человеком, не нуждается так сильно, как раньше, в твоей компании, да и не беспокоится о твоей жизни больше. Сонун был всем, был лучшим другом с детства и на протяжении всей школьной жизни. Дома в пяти минутах друг от друга, одна школа, один класс. Сонун почти никогда не был с ним вне учебного времени, попросту не находил возможности или желания. Чимин не знает, он закрывал на это глаза, перед самим же собой оправдывая друга, лишь бы только иметь возможность сказать, что, да, чёрт возьми, у него есть самый любимый и лучший друг. А потом переход Сонуна в новую школу, уменьшающееся количество сообщений во всех соцсетях, до смешного короткие и нечастые встречи, которых Чимин наивно и преданно ждёт месяцами. Спросите, о такой ли дружбе он мечтал? На самом деле нет. Иногда было завидно видеть настоящих друзей [ в голове сразу мелькает картинка Тэхёна и Хосока ], которые проводят время вместе, пишут друг другу милые сообщения и втихаря во время пар отправляют тупые картинки. Вместе делают домашку, вместе ездят в торговые центры, вместе ходят в кафе, вместе устраивают весёлые посиделки, вместе отмечают праздники. «Вместе» такое тёплое, красивое, но, к сожалению, незнакомое слово. Иногда Чимин даже позволяет себе подумать, что, будь у него кто-то действительно до боли в сердце близкий, части его расстройств можно было бы избежать. А если нет, то, наверное, друг бы помог ему преодолеть их. Так ведь бывает? Чимин не уверен, но, возможно, было бы именно так. А пока мальчик с горечью и с подступающими [ тупыми, надоедливыми, такими частыми ] слезами вспоминает, как однажды, года четыре назад, имел неосторожность поделиться с Сонуном тем, что многое в его состоянии заставляет его сомневаться, нет ли у него социофобии, а тот на это рассмеялся и сказал «о, ну что ж, поведём тебя к психиатру». Мальчик так отчётливо помнит эту насмешку, ровно как и то, что друг не раз смеялся над его проявлениями ОКР*, явно списывая поведение Чимина на странность. Он всегда боится растерять свои вещи, перепроверяет их по сто раз, ощупывает у себя в рюкзаке и пытается запомнить картину того, как телефон, карточка, паспорт и его студенческий ложатся вовнутрь. Но это не работает. И он заглядывает внутрь ещё раз. И ещё. И ещё разок. Ощупывает каждый предмет, пытаясь сфокусироваться на том, как они ощущаются, лёжа внутри. Всё хорошо. А потом что-то щёлкает, он открывает рюкзак и опять осматривает его, боясь, что что-то забыл или потерял. Это нервирует и делает его расстроенным. Он чувствует себя глупо, через каждые несколько минут внимательно разглядывая все важные вещи, проговаривая их названия и последовательность в голове определённое, то самое магическое количество раз и надеясь, что, да, это сработает. Но это никогда не было так просто. Поэтому какое-то время Чимин даже спрашивал Сонуна «Я точно положил телефон и паспорт? Посмотри, пожалуйста» и показывал ему раскрытый рюкзак, над чем тот всегда смеялся, вероятно, думая, что его друг конченый кретин. Но его можно понять. И Чимин ощущает себя идиотом, но бороться с собой и быть уверенным в каждом своём действии, не перепроверяя всё по сто одному разу, он не может. Вся его жизнь — это череда маленьких ритуалов, которые нервируют его, отнимают часть времени и заставляют думать, что он какой-то неправильный, жалкий и сломанный. Отмеренное количество шагов, конкретные передвижения по комнате, вещи, которые должны быть повёрнуты к нему нужным, правильным боком. То, как он бесконечно всё проверяет, никогда не имея возможности успокоиться, или особое количество раз подсчитывает свои маленькие, понятные только ему, волшебные действия, невыполнение которых приведёт к чему-то [ и Чимин знает, к чему ] плохому, очень беспокоит его. Мальчик думает, заметно ли это со стороны и выглядит ли он идиотом не только для себя самого, но и в глазах других. Наверное, да, раз Сонун так смеялся над его странностью. Чимин вздыхает, проверяя телефон. А если его друг всё-таки понял, что был грубоват, и решил написать? Пару секунд он пялится на пустой от уведомлений экран, подхватывает свой рюкзак и двигается в сторону кабинета английского.