bring me back (to life)

Первым, что планирует сделать Намджун, как только открывает глаза и пытается пошевелиться, это громко и протяжно застонать. Боль в шее и спине скручивает его так, что мужчина еле сдерживает себя от того, чтобы не заскрипеть зубами. Всё, что удерживает его от всего потока звуков, который рискует вырваться откуда-то прямиком из глотки, это Чимин, который продолжает мирно спать, удобно расположившись головой у него на коленях [ и заменив ими гораздо более подходящую для этого подушку ]. О, мужчина прекрасно помнит этот момент борьбы со сном. Передача про подводный мир и мягкие волосы Чимина, которые он пропускал между пальцами, пытаясь помочь мальчику расслабиться и спокойно задремать, не оставляли ему шансов бороться с собственной дремотой, но мужчина стоически доказывал себе, что он ещё бодр и полон энергии. Добро пожаловать в реальность — тело ломит так, будто его, по меньшей мере, завязали в узел. Намджун пыхтит, откидывая голову назад и ударяясь ей о стену. Доброе утро. Когда под головой Чимина начинается какое-то движение, он недовольно сжимает «подушку» пальцами, пытаясь привести её в равновесие и прекратить внезапную качку. Мужчина очень старается вытащить свои затёкшие ноги из-под его головы, при этом не разбудив мальчика, но кровь, которая стремительно начинает приливать к ним, не оставляет никаких шансов сделать всё быстро и с минимальными потерями. Его ноги выкручивает от боли, мышцы напрягаются, а цепкие пальцы Чимина не облегчают ситуацию, поэтому в следующий момент Намджун дёргается, вместе с этим подкидывая и голову младшего, и это то, каким образом они, опешив, оказываются смотрящими друг на друга. — Ты отлежал мне ноги, — хриплым голосом сообщает Намджун, минуя «доброе утро» и переходя непосредственно к делу. — И прости, что разбудил. — Господи, простите! Я что, уснул прямо так? — Чимин откатывается в сторону, давая мужчине возможность вытянуть ноги и пошевелить ими, пока сам, растерянный, делает первое, что вообще приходит на ум, — растирает и разминает ему мышцы, надеясь, что что-то из этого можно счесть за помощь. — Не говорите мне, что Вы спали прямо так. Ведь нет? — надежда во взгляде мальчика толкает Намджуна на то, чтобы сказать «нет», но всё выглядит таким очевидным, что ему не стоит даже открывать рот. — Когда я уже умру от стыда? Простите, пожалуйста. Почему Вы не разбудили меня? Я и так занял Вашу кровать, так ещё и не дал Вам нормально лечь. Простите меня, я правда не хотел. Я- Боже, простите- — Ш-ш, — Намджун прикрывает глаза, пока Чимин испуганно и виновато растирает его ноги. — Не шуми так. Всё в порядке, это моя вина. Не заметил, как уснул, теперь получаю последствия. Это ты прости, что разбудил. Тебе, наверное, нужно поспать ещё. Если бы я не дёргался, ты бы не проснулся. Ложись на подушку, иначе шея будет отваливаться, как у меня. Ложись! Попробуешь уснуть, а если не получится, придёшь на кухню, — Чимин не думает, что у него есть силы спорить, так что он пытается показать степень сожаления через свой щенячий взгляд, и вместе с тем дожидается, пока мужчина встанет с кровати, чтобы лечь, как он и просит, на подушку. — Я что-нибудь приготовлю на случай, если ты проголодаешься, и буду работать. Если тебе будет что-то нужно, что угодно, Чимин, не стесняйся просить, пожалуйста. А пока поспи ещё, я задёрну шторы. Намджуну думается, что, когда он выпрямляется и передвигается по квартире, он скрипит не хуже старого, чахлого дерева, но хороший, спокойный сон младшего стоил таких жертв, верно? Неудивительно, что тот вырубается быстро, сопит себе тихонько и не дёргается ближайшие часа два, за которые Намджун успевает сделать несколько яичных роллов и пожарить курицу с овощами, часть предварительно откладывая на отдельную тарелку для Чимина, а остальное с приличной скоростью сметая, решив воспользоваться свободным временем для работы. Так что к моменту, когда заспанный Чимин с очаровательно пухлым лицом и почти исчезнувшими глазами выползает из комнаты, мужчина может смело сказать, что разобрался со всеми срочными делами на сегодня. — Ещё раз доброе утро. Надеюсь, на этот раз пробуждение было приятным. Чай будешь? Завтрак уже готов, осталось только разогреть. Чимин продолжает сонно моргать, плюхаясь на диванчик и растирая щёку, которую успел отлежать. — Я- Только чай. Только чай, пожалуй. Намджун даже не реагирует, продолжая разогревать завтрак на плите. — Давай договоримся об одной простой вещи. Если вдруг мы оказываемся вместе, и выходит так, что приходит время поесть, ты ешь, и ешь нормально. Я понятия не имею, что происходит с твоим питанием в остальное время, но могу сделать определённые предположения, которые не нравятся мне от слова «совсем». Я не могу тебя заставлять, не хочу этого делать и прекрасно понимаю, что это не возымеет должного эффекта, но мне было бы приятно знать, что твой организм наполняется достаточным количеством энергии для твоей нормальной жизнедеятельности. Как тебе такая идея? Чимин дёргает и без того истерзанные заусенцы, не рискуя отрывать взгляд от рук. — Я действительно хорошо поел вчера, — не слишком уверенно говорит он. Находясь в компании, которая удивительным образом оказалась крайне комфортной для него, мальчик и правда позволил себе много, чересчур много. Ощущение, будто навязчивые мысли и ограничения на время перестали терзать его, и Чимин был полностью расслабленным, не скованным своими опасениями. Сегодня же всё ощущается так, будто тревога за собственный вес, за свой явно ненадлежащий внешний вид возвращаются на круги своя. — Я не знаю. Можно мне немного овощей? Намджун терпеливо вздыхает. Запихивать еду насильно — неправильная тактика, что очевидно любому. — Хорошо, немного овощей. Я давно не делал яичные роллы, и они получились очень вкусными. Хочешь поесть вместе со мной? Думаю, тебе должно понравиться. Чимин, кажется, пытается подсчитать, во сколько ему обойдётся такой завтрак, после чего неуверенно кивает, соглашаясь на меньшее из зол. — Только немного. — Конечно. Сколько скажешь, столько и положу. Можешь пока доставать нам чашки и чай, всё в шкафчике рядом с тобой. * * * В гостиную они перебираются только через час. Удивительно, как в домашней обстановке вечно забитый подросток кажется более свободным и открытым. Отсутствие толпы людей вокруг, очевидно, сказывается на нём самым благотворным образом, а недели пусть и периодического, но зато систематического общения, в ходе которых им удалось в определённом смысле сблизиться, дают свои плоды и помогают Чимину не закрываться от профессора, как это происходит по отношению к другим людям. Удивительно, что, будучи вполне способным и расположенным к длинным, почти что дружеским диалогам, он всё ещё продолжает тянуть своё «профессор Ким», хотя Намджун не раз за последние два дня давал понять, что неформальное обращение, возможно, будет более подходящим. Тем не менее, он всегда автоматически действует в интересах Чимина, поэтому с улыбкой слушает очередное «профессо-ор», когда игриво дразнит младшего. Чимин сидит на уже заправленной кровати, подтянув к груди согнутые ноги [ скорее по привычке, чем из-за желания закрыться в физическом плане ], пока сам мужчина расположился на кресле, давая подростку больше личного пространства. Последние несколько минут они лениво обсуждали октябрьскую погоду, сойдясь на том, что серое небо выглядит крайне поэтично, а дождь, который, сменив утреннюю ясную погоду, сейчас так отчаянно поливает город, приносит в квартиру определённую атмосферу уюта. Удивительно, но, развиваясь, диалог плавно перешёл к тому, что мальчик поделился информацией о стремительно приближающемся дне рождения, который будет уже меньше, чем через неделю, рассказал об отсутствии каких-либо планов, что [ к удивлению и разочарованию Намджуна ] является обыкновением для него. Праздник в одиночестве со скудными поздравлениями от родителей, получить настоящую любовь от которых не кажется чем-то реальным, звучит как нечто ужасающее. — Чимин? Мальчик ощутимо напрягается, понимая, что дурацкого разговора было не избежать, и мужчина рано или поздно должен был начать задавать свои вопросы. — Спрашивайте, я в порядке. Ощетиниваться не буду, — уверяет он, смотря за спину мужчины, на стену дождя за окном. — Откуда ты знаешь, о чём я хочу спросить? — Вы бы себя видели со стороны, профессор Ким. Как будто от одного неправильного взгляда я сломаюсь. Я в порядке, — повторяет он. Мужчина извиняющеся улыбается, удобнее располагаясь в кресле и стараясь не выглядеть так, будто проводит очередной приём. Всего лишь дружеская беседа, не предполагающая ничего большего. — Ладно. Как думаешь, ты сможешь рассказать мне немного про свою семью? Я не буду ничего из тебя вытягивать, но мне действительно хотелось бы понять, что происходит у тебя дома, иначе у меня не будет возможности оказать тебе какую-либо помощь, а бросать тебя в безвыходной ситуации я не хочу и не буду. Чимин только фырчит, подпихивая руки под ступни и укладывая подбородок на колени. — Хотите услышать что-то конкретное? — Я думаю, будет лучше, если ты сам поделишься тем, что доставляет тебе наибольший дискомфорт, и расскажешь, по какой причине это происходит. Как думаешь, справишься? — Дискомфорт, — тянет Чимин, рассматривая большие ладони мужчины, которые поглаживают подлокотники кресла, и слегка зависая. — Это всё как-то с детства идёт. Знаете, этот Ваш дискомфорт. Вот такая семья, где люди живут, как соседи, стараясь не то чтобы не общаться, но лишний раз не пересекаться. Я не сильно помню что-то хорошее, но, думаю, когда я был маленьким, мама как-то занималась со мной, — задумчиво мычит он. — Ну, уделяла какое-то время и всё такое, понимаете? — мужчина кивает, внимательно наблюдая за подростком. — А потом ребёнок вырос, и этого больше не требуется. Я ведь и сам должен справляться, правда? За мной больше не нужно присматривать, куда-то меня отводить и всё такое, и мы как-то особо не проводим время вместе и не сильно общаемся. Наверное, мама чувствовала привязанность, пока я был совсем маленьким и нуждался в ней, а сейчас, когда вырос, материнские чувства как-то подутихли, — смеётся он, выдавливая улыбку. — Вот и ходим мимо друг друга всё время, как неродные. Уже и не помню, когда в последний раз нормально общались. Чимин замолкает, теперь рассматривая рисунок на покрывале, лишь бы уткнуть куда-то взгляд. — Она ведь знает, что происходит в её же доме? — аккуратно интересуется Намджун, отчего мальчик снова улыбается. — Что отец периодически избивает меня? А как Вы думаете? Мы живём в одном доме. Конечно, знает. Не то чтобы она сильно волновалась. Выпустит пар и успокоится, правда? В воспитательных целях это неплохо. Ничего такого. Думаю, она рассуждает как-то так. Если честно, я часто об этом думаю, но так и не понял, как мать спокойно может смотреть на своего ребёнка в таком положении и не делать ничего, но, я думаю, я смирился или что-то в этом роде. Да, мне не повезло, но, уверен, есть те, кому живётся сложнее, и- — Чимин, — вмешивается мужчина, — такая позиция не является верной. Отрицать свои проблемы и их значимость неправильно. Я не говорю, что нужно фокусироваться на них и предаваться излишнему трагизму, но и делать вид, что так и должно быть, не стоит, — тот кидает на него быстрый, уязвлённый взгляд. — Продолжай. Подросток дует губы, задумавшись или только делая вид, что размышляет над чем-то. В любом случае, некоторое время в комнате царит тишина — мужчина даёт возможность собраться с мыслями и принять какое-либо решение. — Кажется, в первый раз это всё было из-за оценок. Ну, знаете, ещё когда я был совсем маленький. Не знаю, помню ли я всё правильно, но, думаю, это лет в семь было. Кажется, многие родители пытаются своих детей замотивировать на хорошую учёбу, поколотив их разок, так что я даже не обижаюсь. А потом отец стал чаще и чаще поднимать руку. Обычно выпивает и отрывается на мне или как-то так. Я даже не могу назвать причину, если честно, просто способ сорваться на ком-то, выместить своё недовольство и агрессию, — Чимин чувствует, как ему становится неловко за всё сказанное. Странное ощущение, когда впервые рассказываешь кому-то подобные вещи. Да, маленькие отрывки, но всё же они являются чем-то, что он обычно прячет глубоко в себе. — Я честно не знаю, что ещё Вам сказать. Это всё такие бесполезные разговоры, потому что я не скажу Вам ничего больше того, что Вы уже знаете. Я ведь и сам ничего не знаю, — почти под нос бухтит подросток, уже чувствуя утомлённость от этого разговора. — Есть у него какая-то ненависть к- да ко всем. А любовь только к себе. Уж бывают такие люди, и мне, видимо, не повезло. Намджун терпеливо ждёт, пока подросток вошкается на кровати, пытаясь усесться поудобнее и заполнить неловкую для него тишину. — Добавишь что-нибудь ещё или я могу задать пару вопросов? — мальчик делает неопределённый взмах рукой, но наконец устраивается, ещё больше разворачиваясь к мужчине, что воспринимается им, как положительный ответ. — Прежде всего мне нужно узнать, есть ли люди, к которым ты можешь обратиться? Я имею в виду, ты уже достиг совершеннолетия и вправе сам принимать решения, и переезд из дома является одним из них. Но вместе с этим я прекрасно понимаю, что ты всё ещё подросток, и справляться без поддержки будет тяжело. Другие родственники? Какие-то знакомые, на которых можно положиться и которые в состоянии помочь с переездом и в целом финансово? Чувство жалости к себе снова возвращается, и происходит это совсем не вовремя и не к месту. Он обнимает колени, притягивая их ближе к груди, и как будто ощетинивается. — Я думал, Вам очевидно, что таких людей нет, иначе я бы не сидел сейчас здесь, нет? — Не нужно злиться на меня, хорошо? Я должен был спросить, есть ли кто-то, кому ты можешь довериться- — Только Вам, — не сильно подумав, выпаливает мальчик, тут же тушуясь. — Не в смысле, что я собираюсь взвалить все проблемы на Вас- Я- Я просто- Я думаю, что действительно доверяю Вам сейчас. Намджуну кажется, что что-то трещит внутри него, когда подросток прячет лицо, уткнувшись им в колени, и шмыгает, качая головой. Это звучит ужасно, и новая истерика — точно последнее, с чем сейчас хотелось бы столкнуться мужчине. — Иди сюда. Ну давай, — уже неудивительно, как движения становятся почти рефлекторными, а цель всегда одна — защитить и подарить комфорт. Мужчина, заприметив неладное, тут же усаживается на кровать рядом с ним, откидываясь на спинку и утягивая этот комок в объятия, лишь бы тот не успел замучить сам себя дурными мыслями, и всё его состояние не ухудшилось ещё больше. — Ну что случилось? Я никуда не денусь, хорошо? Пока я рядом, ты можешь и, более того, должен взваливать, как ты выражаешься, всё это на меня. Это ни в коем случае не груз, скорее возможность знать, что ты в порядке, а это успокаивает меня, — Чимин всё так же сидит, не двигаясь и не меняя своей позы, но теперь прижимается к чужому сильному и тёплому телу и слушает, как размеренно стучит сердце мужчины. Как небольшой, но необходимый островок комфорта. Это приятно, тепло, в какой-то степени даже мягко. Необычно ощущать, как большие, но такие аккуратные и нежные руки размеренно водят по спине, голове, шее, согревая и успокаивая. Он даже позволяет себе прильнуть поближе к спасительному теплу. Удивительно чувствовать уют родного дома, когда в действительно находишься вне его. Под его щекой приятная мягкость серой пушистой кофты, в которой мужчина расхаживает по дому, выглядя и близко не так важно и устрашающе, как на своём рабочем месте. Очки всё ещё на нём, если он сидит за кипой своих бумаг и ноутбуком или, как сейчас, ведёт какие-то важные беседы, которые, вероятно, подсознательно относит к категории «рабочие вопросы». Тем не менее, выглядит он, как большой и мягкий плюшевый медвежонок, и Чимин почти инстинктивно притирается к нему ближе, пряча улыбку. Необычно, но так приятно и легко, будто бы вот так и надо. Наверное, именно поэтому тишина не давит, и никто из них ещё долгое время не меняет позу, разделяя между собой спасительное и абсолютно точно недостающее обоим тепло. Именно поэтому, кажется, Намджун даже вздрагивает, когда чувствует, что младший наконец зашевелился, и то, насколько мило он держится за ткань его домашней кофты, опустошает всё внутри него. Мужчина ерошит его волосы, абсолютно очарованный. — Мягкая. — Сокджин-хён подарил, — преподаватель улыбается, когда мальчик прекращает прятать лицо, уткнувшись им в колени, и устраивается удобнее, но, что удивительно, не вырывается из объятий. — Боится, что я мёрзну и не могу позаботиться о себе. Иногда приходится напоминать ему, что мне уже тридцать два года. — Разве это не здорово? — М? — Он заботливый. Звучит круто, — кажется, ребёнку в самом деле не достаёт этого, и именно такие слова заставляют сердце болезненно сжиматься, руша комфорт этого момента. — У вас это семейное? Мужчина замирает, поражённый. Это значит, что его только что назвали заботливым? — Ты так считаешь? Мальчик ворочается в его объятиях, но, как только Намджун воспринимает это, как попытку ненавязчиво отстраниться, уже собираясь отпустить подростка, обхватывает одну из его рук, прижимая её ближе к себе. — Я почти лежу у Вас на груди, а Вы расчёсываете мне волосы. Вряд ли я назову момент, когда чувствовал себя более защищённым и окружённым заботой, — честно и прямо сообщает он, прикрыв глаза. Мужчина на это лишь аккуратно массирует ему голову, не решаясь ответить что-либо или же давая младшему возможность продолжить. И Чимин действительно продолжает. Несколько минут лишь тихо сопит через слегка забитый нос, которым утыкается в грудь мужчины, а потом снова начинает говорить. Тихонько так, но вряд ли от испуга или стеснения, скорее боясь нарушить приятную атмосферу спокойствия и уюта. — Правда, так странно, всё очень странно. Но- Я действительно благодарен Вам за то, что Вы делаете все эти недели. Не думаю, что говорил это часто, но я думаю, что Вы правда спасаете меня, и я не знаю, что могу дать Вам взамен. Я хотел бы дать Вам что-то тоже, но- — Твоя безопасность. Это всё, чего я хочу. Счастье и безопасность. Ты заслуживаешь этого, и мне жаль, что ещё совсем недавно у тебя не было ни того, ни другого. Но позволь мне позаботиться о том, чтобы отныне это изменилось. Должно быть, в каком-то смысле даже такие простые слова действительно трогают Чимина, и мужчине правда не хочется думать о том, насколько ненужным и брошенным он чувствует себя каждый день, раз реагирует вот так. Но та искренность, с которой мальчик прижимается к нему, та теплота, которая исходит от его объятия, когда он обхватывает мужчину своими аккуратными руками, даёт понимание, что каждый поступок Намджуна от первого их знакомства до этого момента был верным. А ведь мужчина не раз ставил правильность своих действий под сомнение, много копался в себе, проводил определённый анализ, но, казалось, лишь ходил по замкнутому кругу. Наверное, скрывать что-либо от себя всегда сложнее всего, и именно поэтому в последние недели мужчине всё больше хочется избегать привычной рефлексии. Все его действия становятся чисто инстинктивными, и, благо, эти самые инстинкты не подводят его, а ведут верной дорогой. Более того, Намджуну не приходится заглядывать себе в душу, и можно дальше жить с мыслью, что всё это благородство и вся участливость — это лишь порождение сострадания к ребёнку, оказавшемуся в сложной ситуации. Двойная выгода для мужчины, который, на удивление, оказывается слишком слаб для того, чтобы прекратить играть самим с собой в прятки. Намджуну кажется, что в определённый момент он ощущает себя, как огромный комок из чувств и эмоций, которые не бурлят, а скорее мягко искрятся внутри. Множество лет жить в одиночестве, не признавая большое количество очевидных истин и методично отстраивая вокруг себя непробиваемую стену из таких кирпичиков, как «мне ведь и так хорошо» и «счастье не может быть заключено в другом человеке», стало таким привычным, что минимальное отклонение от заданного пути сбивает с толку. Знаете, кажется, в таких вещах даже собственная профессия психолога может оказаться чем-то абсолютно бессмысленным. Чувствовать себя беспомощным перед самим же собой и собственными чувствами трудно. А знать, что порой необходимо отставить заботу о себе и своих потребностях на второй план и оставаться сильным и в некотором смысле хладнокровным ради другого человека, ещё труднее. Но вот он, этот самый другой человек, удобно уместился рядом с ним, прильнув к его груди и, по всей видимости, ощутив себя в безопасности, и мужчина, разглядывая светлую макушку подростка, думает, что отпустить эту ношу уже не может и не хочет, что бы там ни творилось у него самого в душе. До болезненного кома в горле трудно осознавать, как этот крошечный, потерянный мотылёк продолжает лететь на свет, как переступает через себя, доверившись и начиная обретать хотя бы слабую надежду на нечто хорошее, нечто лучшее, чем постоянный холод и отстранённость самых близких людей. Пожелал бы Намджун такого хоть кому-то? Да никогда в жизни. Хотел бы восполнить недостаток эмоционального тепла, которого, умышленно или нет, но лишали Чимина все эти годы? Ещё бы. Удивительно, как родители бывают жестоки и слепы по отношению к своему чаду, своему, казалось бы, самому родному человеку. Дать ребёнку почувствовать, что он не достоин быть любимым, своими действиями заставлять его верить, что доброе отношение, пусть и в самых мельчайших его проявлениях, нужно уметь заслужить, а если ты этого не сделал, то будь добр справляться в одиночку, самое мерзкое, что они могли сделать. Возможно, с профессиональной точки зрения, мужчина не имеет права, но он искренне, абсолютно честно признаётся себе, что ненавидит этих людей, презирает их за жестокость, за тот физический и эмоциональный абьюз, через который Чимин проходил год за годом, приняв это, как норму, и не рассчитывая на большее в своей жизни. То, каким мягким и податливым он становится, подари ему лишь крохотную каплю заботы, по-настоящему ужасает. То, что для обычных людей кажется простой повседневностью, для Чимина, вероятно, выглядит, как один из тех моментов, которые он сможет с трепетом мысленно обласкивать в будущем. Иначе мужчина и не сможет объяснить его крепкие объятия, из которых мальчик отказывается отпускать старшего, щёку, которой он до сих пор мягко потирается о пушистую ткань, пальцы, которые крепко держатся за кофту, как будто бы Чимин боится, что мужчина отстранится и больше не позволит ему нежиться и купаться в ощущении заботы и тепла. Если быть честным, то Намджун знает, что готов просидеть так хоть весь день, благодаря судьбу, что хотя бы сейчас, в этот самый момент, ребёнок больше не закрывается от него на сто замков, и эти мгновения для мужчины ценнее всего. Наверное, именно поэтому прямо сейчас ему так хочется прекратить думать о чём-либо и бесконечно анализировать свои действия и именно поэтому мужчина позволяет себе прижаться губами к светлой макушке, замерев и почувствовав, как замер и ребёнок в его руках. На мгновение Намджун даже успевает ужаснуться, ощутить неприятное напряжение и холод во всём теле, но Чимин только издаёт приятный, ласкающий слух мягкий звук, а потом хихикает, больше никак не комментируя действия мужчины. На секунду прекращает прятать лицо и смотрит на него своими большими, яркими глазами, пробубнив тихое, робкое и, наверное, совсем нелепое «спасибо», собираясь вновь спрятаться от спокойного взгляда. — Пока совсем не за что, Чимин. Но я думаю, я смогу действительно показать тебе свою заботу, потому что, кажется, у меня есть один вариант, который я смогу предложить тебе. Только уточню некоторые моменты, чтобы не радоваться раньше времени. Обещаешь, что не будешь отказываться, если я найду место, куда ты сможешь перебраться из дома? — Вы совсем не обязаны- — Чимин, ты обещаешь мне? Мужчина испытывает невероятное давление, когда оказывается под изучающим взглядом ребёнка, который сосредоточенно разглядывает его лицо, будто пытаясь понять, не является ли всё это злой шуткой. Лишь убедившись, что профессор действительно абсолютно серьёзен, тот смущённо опускает глаза, чтобы в следующую секунду напрыгнуть на старшего, оставив почти что невесомый чмок в челюсть и быстро отстранившись, чтобы тут же сползти с дивана. — Я обещаю Вам, — тихо бурчит он, вспыхивая и собираясь как можно скорее сбежать из комнаты. — Я- Я пойду заварю чай. Будете? Намджун не отвечает до тех пор, пока ребёнок, не испытав смятение от затянувшейся паузы, не смотрит на него, как маленький нашкодивший котёнок. Мужчина ободряюще улыбается, показывая, что ничего, абсолютно ничего плохого не случилось. — Конечно.