Прогрессивные женщины

Гоголь прислоняется к стене сарая, прижимая к груди планшетку с рапортом. В комнате становится необычайно душно и с открытым окном, так что Николина расстёгивает верхние пуговицы воротника своего платья. Телодвижение не уходит от взора Гуро: тёмные глаза отвлекаются от вскрытия трупа, концентрируясь на выступающих ключицах девушки. «Непотребство какое», — размышляет Яна Петровна, качая головой из стороны в сторону. Со стороны Гоголь это выглядит как негодование, и Никки принимает это на счёт своей слабости. Поэтому как бы плохо не было, Николина старается казаться сильной. — Если нужно, то можете выйти, — резко говорит следовательница, неопределённо махнув в воздухе скальпелем. — Я скоро закончу и Вас, душенька, нагоню. Николина наотрез отказывается уходить: — Я без Вас никуда не пойду, Яна Петровна. «Послушная девочка», — хмыкает про себя Гуро, коротко кивает в ответ, продолжая работу. Как со стороны выглядит сейчас Яна Петровна? Как минимум, как увлеченный патологоанатом, как максимум, как безжалостный убийца, которой вспороть шею все равно, что чихнуть в носовой платок. Николину трясёт от таких сравнений, а уж вид крепких рук следовательницы по локоть в крови так и тянет вывернуть себя наизнанку. Гоголь не замечает, как начинает оседать на стуле, перевешиваясь и спадая на пол. Под полуприкрытыми глазами едва видится, как мечется Гуро, вытирая руки и подлетая к Никки. Крепкие руки обхватывает тело девушки, и где-то над макушкой слышится: — Ну что ж Вы, голубушка, падаете-то в обморок в таком грязном месте и в таком чистом платье? Гоголь не отвечает, граница между явью и неявью стерта, и темнота окутывает её разум. Яна Петровна вздыхает, поднимая Николину на руки, словно та ничего не весит, и так и идёт с ней до самой хаты. В комнате намного теплее и уютнее, чем в сыром сарае. Или же дело в неожиданно теплом взгляде следовательницы? Гуро смотрит на очнувшуюся Николину так же любовно, как на гуся, которого женщина старательно разделывала ножом на кусочки. Никки думает, что это часть её обморочного бреда, но это не так. — Знаете, яхонтовая моя, — вопреки всем великосветским манерам Яна Петровна говорит с набитым ртом, и это выглядит немного забавно, так что Николина не может не улыбнуться. — Мне кажется, что причина Ваших постоянных обмороков заключается в том числе и в ношении корсета. Следовательница презрительно смотрит на предмет женского белья, что преспокойно висел на спинке стула. — Ваша невежественная слуга слишком туго затягивает Вам, милая моя, шнуровку. Спрашивается, зачем? Вы и так прелестно худенькая, куда ж ещё? — внезапный комплимент Яны Петровны застигает Николину врасплох, щеки её зарделись и цветом стали словно наливные яблоки на обеденном столе. Гуро почему-то ни капли не сомневается, что её кожа на вкус ничем не хуже яблок в меду, и женщина облизывается, развивая эту мысль дальше в своих раздумьях. — Но разве этого не предписывает общество? — спрашивает Гоголь, стараясь не смотреть на то, как Гуро подцепляет своими аристократично длинными пальцами кусочек копчёной буженины и запускает его в рот, после облизывая пальцы. Слишком запретное удовольствие. — Общество сейчас состоит из бандитов, прохиндеев, ловеласов и каблуков. И заметьте, голубушка, что все они мужчины. И им не надо каждый день надевать на себя эти пережитки прошлого, вроде корсетов, кринолинов, турнюров и прочих громоздких и вредных для тела излишеств, — на лице Яны Петровны отразилось пренебрежение в самой высокой степени, какое только могло быть. — Но как же тогда быть с… грудью? Не ходить же, в самом деле, в платье, из-под которого торчат…— Николина замолкает, не зная, как лучше выразиться, ведь даже в разговорах с маменькой и речи о таком не было. Раскрасневшаяся Гоголь была самым искушённым зрелищем для глаз Гуро, а уж она, поверьте, много что на своем веку повидала. — Есть специальные эластичные ткани, которые могут поддерживать грудь, и можно не выглядеть при этом распутно без вреда для здоровья, — распутно здесь выглядит только Никки, и Яна Петровна старается не вспоминать, как полчаса назад лично раздевала её, буквально вытряхивая из платья и дурацкого корсета, ненасытным взглядом разглядывая её тело и запоминая каждый его изгиб, чтобы впоследствии воспроизводить эти виды в своей памяти долгими вечерами. И если бы не вошедшая так не вовремя Ядвига, нецелованные уста барышни были бы неизбежно испорчены шероховатыми женскими губами и испачканы тёмно-вишневой помадой. — У меня есть такая штука. Очень полезная, дает поворотливость и свободу движениям. Особенно в драке. Думаю за этой вещицей будущее, — говорит Яна Петровна, подмигивая Николине. Для столичной великосветской дамы Гуро слишком эксцентрична: приличная женщина и не подумала бы о том, чтобы схватиться за рукоять шпаги. Но Гоголь нравится этот контраст между тем, какая она должна быть, и какая она есть на самом деле: ломающая стереотипы и устои. Никки хочет быть такой же. — Я бы хотела себе такое же, — признается Николина Васильевна, воодушевленно вставая с кровати. — Всенепременно, душенька моя, как только разберемся с Диканькой, сразу же в Петербург, а там снимем мерки и сделаем специально для вас ещё один экземпляр, — улыбается Гуро, крутя перстень на пальце и позабыв о еде, когда Гоголь идет к столу, сверкая голыми стопами из-под полов рубашки. Яне Петровне хочется усадить девушку к себе на колени и кормить её с рук, но Николина Васильевна очень впечатлительная барышня и пока такого великодушного жеста не оценит. — Это ведь мне? — с видом сиротливого воробушка спрашивает Никки, указывая на нетронутую порцию рядом. — Естественно, милейшая, для Вас, угощайтесь, — приглашает за стол следовательница, вслед за эти зачиная лекцию о правильном питании: — Я ведь уже говорила, что не только завтрак — залог хорошего питания? Как, нет? Что Вы отрицательно мотаете головой, Николина Васильевна? Вас веселит мое лицо? Не смейтесь, пока жуете! Так вот, обед и ужин тоже являются важными составляющими…