Школа: территория выживания.

      Мосты. Всё так же любимое место Киры.       На улице очень темно, пространство вокруг освещает лишь свет от старого фонаря, который еле цедит и полная луна, выглянувшая из-за разбежавшихся туч, она стоит под своеобразным каменным навесом, но Кире всё равно очень хочется оказаться снаружи, а лучше перепрыгнуть обрыв и очутиться на глубине, где не будет уже ничего, никого и никогда. Здесь спокойно и удивительно тихо, слышно только движения Арта, резко ставшего каким-то активным. Скорее всего, он замёрз, ведь отдал свою куртку и остался в одной футболке, но Кира не хочет думать об этом и настаивать на том, чтобы тот её забрал. Она знает, что Арт не возьмёт. Тот всегда безвозмездно отдаёт последнее. Эта ветровка тоже вряд ли является исключением. И в ней так же тепло, как в той жилетке, которой Арт пожертвовал в самый холодный день из всех, которые Кира только помнила, а запах его духов вновь странным образом залечивает убитую нервную систему.       Сон накатывает стремительно, разум пустеет с той же скоростью. Кира хочет оповестить об этом маячившего где-то на периферии Арта, но того, как оказывается, уже нет за спиной. Так ничего и не сказав, он обходит мост, бросает что-то в какой-то угол, судя по звуку — коробки и возвращается к Кире, протягивая обе руки. В его взгляде снова то ли искреннее «Доверься мне», то ли вообще ничего совершенно, его руки всё такие же сильные, крепкие, а действия аккуратные. Помогая Кире подняться на ноги, Арт придерживает её за талию, как нечто поистине хрупкое, ломкое, и, буквально протащив на своих плечах, приподнимает, усаживая на своеобразное «кресло» из коробок рядом с аптечкой.       Кире больно, от каждого движения и вдоха. У неё, по ощущениям, ничего не сломано, но трещины и сильные ушибы имеются в астрономическом количестве. У неё снова лопнула кожа на скуле, у неё рассечена бровь, которая только недавно затянулась и чуть-чуть поджила. Её организм просто не успевает себя зашивать и залечивать. Сколько бы она ни старалась избегать, что бы ни делала, без толку: Илья и его свита не дают времени на передышку. Им слишком нравится бить по одним и тем же местам и любоваться отчаянием, появляющимся из раза в раз на лице Киры. И вряд ли на это можно как-то повлиять.       — Кира, — Арту нравится повторять это имя. — Я…       — Помолчи.       В его аптечке и нет-то ничего, кроме бинтов, марлевых повязок, лейкопластырей, ватных дисков и всё той же перекиси в количестве четырёх бутыльков, и действия его отточены годами и практикой: он знает, где надорвать упаковку, чтобы быстрее извлечь содержимое, сколько нужно пластырей и сколько потребуется обеззараживающей жидкости на все эти раны. Его избивали с такой частотой, что Арт давно научился обрабатывать ссадины самостоятельно, но, по всей видимости, никогда не делал это кому-то другому, а посему сильно медлит, упираясь животом в исполосованные колени Киры, и ведёт себя крайне неуверенно. Наверное, ему сейчас очень боязно, а ещё давит на мозг ситуация, в которую он умудрился угодить, но по нему этого не скажешь — он всегда профессионально умел притворяться. Да и сейчас продолжает, осторожно дотрагиваясь до Киры. А Кира хмурится, беря его ладонь в свою и замечая, что костяшки не тронуты, и Арт уже готовится объяснить, почему не дал сдачи тому парню, как Кира вдруг отпускает его запястье и переводит взгляд на губы. Её дыхание до странного тихое, размеренное, он явно чувствует неудобство или неловкость, и это должно успокаивать, но сердце Киры начинает бешено колотиться, когда она берёт его лицо в свои руки и медленно приподнимает, фиксируя шею в более удобном положении, чтобы наложить марлевую салфетку в ответ. И смотрит на него с видом: «Что, тебя бинтовать не нужно?»       Говорить о таком стыдно, но Арт забывает на какое-то время, что ему адски больно от её прикосновений к местам ударов, и старается не дышать, потому что Кира не отпускает его, продолжая держать одной рукой. А он своей, как отражение, с намоченной стерильной салфеткой в пальцах, держит около её нижней губы и не может приложить, потому что знает, стоит коснуться и сразу защиплет.       — Как же ты меня бесишь… — выдыхает Кира, прикрывая глаза, и накрывает своей ладонью его, которая всё так же находится на её горящей щеке.       Это чистая правда, Кира ничего не приукрашивает. И не ждёт, что Арт ответит сию секунду или начнёт контактировать с ней. Но чужая ладонь начинает двигаться, и Кира чувствует, как спустя пару мгновений тот проводит большим пальцем по длинным ресницам, призывая открыть глаза и взглянуть на него, только у Киры нет сил и не выходит набраться на это смелости. Ведь он ощущает Киру физически, почти как собственную боль, — всем телом, каждой клеткой, своими нервными окончаниями. Но от этого, видит Бог, с каждой секундой становится лишь хуже. Невозможно собраться с силами, с мыслями, невозможно перестать думать о его лёгкой и ненавязчивой заботе, которой вдруг оказывается слишком много. Однако Кира продолжает бинтовать его шею и ждать, а он совсем не торопит, как мог бы, — что тоже подкупает в какой-то степени. И Кира сдаётся: устремляет взгляд прямо в его глаза и давит из себя еле заметную улыбку, приподнимая уголки губ. Его настойчивости и терпению вообще нереально сопротивляться.       — Взаимно, — хрипит только теперь, глядя в глаза Арт, подбираясь ещё ближе.       Из-за влажной салфетки, которую он прикладывает к губе, ранку начинает жечь; Кира морщит лоб, опуская взгляд на дорогу, но свою ладонь с его шеи не убирает. Кажется, только касание их кожи по-настоящему заставляет отвлечься и только оно приносит долгожданное обезболивание. Особенно сейчас, когда Кира реагирует на его учащённое дыхание молниеносно. Арт, приблизившись совсем вплотную, начинает дуть на раздражённую кожу. Арт смотрит на её губы из-под опущенных ресниц и борется с накатившим желанием двинуться вперёд. Поцелуй — лучший способ сделать Кире так же больно, как она сейчас делает его шее, и единственный, чтобы вразумить, наконец, и развеять её мысли о том, что они всё ещё друг другу должны.       Кира не обязана быть с ним, не обязана позволять подбираться к себе, даже делать все эти мелочи, от которых становится легче — водить пальцем по щеке, дышать на губы, смотреть в глаза. Арт привык думать о других, ему родители железно ввели нейротоксином в голову, что эгоизм — это плохо. Кира же росла на абсолютно других истинах. «Борись только за себя». «Не доверяй никому, кроме себя». «Не привязывайся». И он нарушил все её заповеди за один вечер. Послал на четыре стороны света смысл её существования и изменил собственным убеждениям, которых твёрдо придерживался. Держаться от неё подальше. Арт очень хочет, чтобы Кира никогда не исчезала из его жизни, но он не может перестать думать о том, чего же хочет сама Кира. Нужны ли ей такие слабость и зависимость от чего-то. Нужны ли ей сильные связи вроде дружеской. И нужен ли ей Мещеряков? Он же — ходячая катастрофа с её слов.       — Зачем ты это сделал? — шепчет Кира, сплетая их пальцы, только чтобы опустить их руки обе вниз и он бы её больше не касался — просто не может больше терпеть его прикосновения к своему лицу. — Зачем спас меня?       — У меня был выбор? — Арт лениво закатывает глаза, отодвигаясь в сторону, но руку из хватки не вырывает, только смотрит на неё, обхваченную пальцами Киры внимательно.       — То, что ты натворил, приравнивается к самоубийству.       — Да? — Арт поднимает на неё взгляд и долго смотрит.       — К моему.       Арт слышит подтекст, но не может понять, серьёзна Кира или нет. Действительно ли она ставит его жизнь сейчас выше своей или же снова притворяется. Кира никогда не высказывала свои мысли открыто, что Арт что-то значит для неё, напротив, он показывала всеми своими действиями лишь то, что ей до городской ржавой колокольни, что с ним будет. А сейчас она стоит рядом, сжимая руку Арта сильнее, чем Арт её, вглядывается в его глаза, и интонация у неё строгая, как никогда прежде. Как вообще понимать это?       — Это последнее, чего я бы хотел, — серьёзно отвечает Арт и решает рискнуть — снова кладёт свободную ладонь на её щёку.       И это безумно нелепо — находиться с ней на обрубке моста, в шаге от воды, в которой можно было бы утонуть, чтобы избежать того, что их ожидает уже завтра, но не торопится отпускать её, а ещё больше тянется. Арту хочется, чтобы Кира дала ему умереть, пока находится рядом. И саму её ему хочется сжать в объятиях не меньше, но сил совсем нет, как нет и прямого осознания, что они просто боксёрские груши, висящие рядом, которые сильно надорваны и потихоньку высыпаются в эту воду. А песок-то не растворяется.       Арт не хочет, чтобы Кира рассыпалась окончательно. Он готов принимать на себя любые удары, любой силы и любой ценой и пусть они каждый раз будут подводить его к самой грани. Арт соберётся с силами и справится с каждой раной, каждым новым переломом, потому что он устойчив к боли, как разросшаяся болезнь к антителам и ему вовсе не страшно.       Арт готов ко всему, лишь бы Киру никто не трогал. Лишь бы девчонку оставили в покое и не грозились уничтожить любыми способами. Арт может взять всю её боль и вину на себя. Он способен это вынести.       — Не привязывайся ко мне, Арт.       Всегда сложно просить о чём-то, о чём никогда не обмолвился бы, если бы не крайние обстоятельства.       Кира не видит удивления на лице Арта после своих слов, или обиды, или сожаления, или обвинения во всех грехах, а последнего она ждала, как наркоман дозы. Тот просто протягивает ещё одну чистую салфетку, смоченную обеззараживающей жидкостью, намекая, что остальное тоже бы неплохо обработать, и упрямо присаживается рядом. Перед ними вода на несколько метров вглубь и деревья вдалеке с молчаливыми листьями, с замершими ветками, затихшие в отсутствии ветра, перед ними одинокая холодная луна на небе и несколько тускло мерцающих звёзд. И, наверное, это должно казаться каким-то милым, но этот случай не про них, ведь ни тот, ни другой не верят в подобные глупости, потому даже не обращают внимания на атмосферу. Кира просто достаёт из заднего кармана зажигалку и, не поворачиваясь к Арту лицом, как всегда поджигает между ними, зажатую замёрзшими пальцами.       Вот тебе и вечер, о котором мечтал, Арт, вот огонёк от зажигалки, вот Кира, находящаяся рядом и касающаяся без сил плеча своим. Вот она снова молчит, снова не выдаёт своих мыслей, чувств, эмоций, снова смотрит на пламя задумчиво и печально. Ты этого ждал целые сутки?       Арту кажется, что он совершил катастрофическую ошибку, когда рассказал о том, что хотел защитить её. А точнее сказать, показал. Кира была нужна ему больше, чем кто-либо. Только она заставляла его сражаться и не опускать руки даже в самые худшие времена и только ради неё хотелось просыпаться по утрам с опухшими глазами и жить и дышать дальше. Кира не была для Арта всем, но она была многим. Пока она была рядом, Арт видел смысл буквально во всём, что его окружало.       Так ли нужно было ей всё портить?