Школа: территория выживания.

      — Кира… — Арт приподнимает обе руки и осторожно обхватывает запястья, пытаясь отстранить её от себя.       Не выходит. То ли в нём сил недостаточно, то ли в Кире их чересчур много, — Арт точно не знает. Он чувствует кончиками пальцев, как у Киры подпрыгивает пульс, и слышит, как тяжело ей дышать, но ничего не может сделать, потому что сам стоит, не имея желания прекратить ими начатое, и задыхается. Ему слишком хорошо сейчас, слишком тепло. Слишком спокойно. Арт никогда не испытывал таких эмоций в момент близости с кем-то другим и готов поспорить, что вряд ли когда-нибудь ещё испытает.       — Что? — хрипит та, перехватывая его ладони и опуская их вниз.       — Прекрати.       Кира не отходит и не отпускает. Лишь медленно перебирает его пальцы своими, скрепляет их руки прочно и приоткрывает глаза. Арт чувствует движение её ресниц. Хочется спросить «Что на тебя нашло?», но Арт не может вымолвить ничего, кроме «Нам нельзя» и её имени. Кира ведь не глупая, она сама понимает, что у них нет никакого будущего. Почему же тогда тащит за собой? Почему подталкивает к пропасти, в которую идёт сама?       У Арта неумолимо заканчивается терпение. Выносить её дыхание на своих губах и держать себя в руках, чтобы не двинуться вперёд и не поцеловать её первым, с каждой секундой становится всё сложнее, но он пока справляется, слишком остро осознаёт, что случись между ними что-то сейчас, уже невозможно будет повернуть назад, а Арт больше всего на свете боится разрушить то, что у них уже есть. То, что они строили долгие три с половиной года.       А может, это та самая связь между родственными душами? Может быть, они с Кирой… просто может быть.       Арт страшится даже додумать эту мысль.       Кира ведь не примет его. Точно не примет. А Арт не вынесет этого. И даже пытаться не станет.       — Зачем ты это делаешь? — вдруг подаёт голос Кира.       — Что «это»? — с чётким чувством дежавю переспрашивает Арт.       — Отталкиваешь.       Теперь до Арта доходит, зачем Кира повторяет его фразы — чтобы со стороны было видно, насколько абсурдно они звучат. Кира не собиралась уходить, когда Арт без сил упал на грязный кафель и попросил её остаться.       Кира не думала отталкивать, когда задала свой вполне себе логичный вопрос. Арт наконец понимает, что слишком остро воспринимает всё, что Кира говорит и делает, но не может объяснить себе, почему. Рядом с ней вообще всё идёт не так, как должно идти и как-то по накатанной: тело очень странно реагирует на неё, и голова совсем не думает. Наверное, именно это так пугает Арта, а вовсе не то, что Кира сейчас творит.       — Что если, — вдогонку добавляет Кира, — ты видишь меня в последний раз?       — Это ничего не меняет.       — Даже не попрощаешься?       — Нет. Не попрощаюсь.       Потому что какое ещё прощание? Какой «последний раз»? Арт не догадывается, почему Кира говорит всё это. Носорогов точно прикончит его, как только выйдет из больницы, собственными руками ему шею свернёт.       Какие только слухи о нём не ходят по школе, и каждый страшнее предыдущего. Этот увалень в маске и без неё, если опираться на слухи, — настоящая машина, у него нет ни чувств, ни сердца, ни души. Он бьёт людей забавы ради, рушит судьбы и жизни тех, кто способен победить его самого. И не терпит конкуренции ни в каком виде, поэтому безнаказанно истребляет всех и каждого, у кого достаёт сил бороться против него и сопротивляться.       — Поэтому ты не отступаешь, сколько тебя не гони? — выдыхает Кира, делая маленький шаг вперёд. — Потому что не хочешь прощаться?       — Поэтому ты провоцируешь? — подхватывает Арт, сильнее сжимая её запястья. — Потому что не хочешь уходить?       Это похоже на соревнование между ними — кто кого добьёт. Соревнование, в котором Кира ведёт в счёте. Арт ощущает её грудь своей, хочет прижаться к ней сильнее, почувствовать её поцелуй, но не может сдвинуться с места и хотя бы намекнуть Кире на это. Нет смелости ни на что, абсолютно. А если всё это какая-то игра с её стороны? Если Кира просто издевается над ним сейчас? Она же ненавидит его и не скрывает этого. Быть может, это новый способ сделать больно, надавить на незажившие ожоги и вспороть раны, морально изувечить. На что только не способна Кира, когда он в отчаянии.       — Да, — односложно отвечает Кира.       — Да, — Арт чуть запрокидывает голову и смотрит ей в глаза.       Арт никогда прежде не видел, чтобы Кира одаривала кого-нибудь настолько грустной, еле заметной улыбкой. И никогда до этого момента не хотел сделать то же самое в ответ. Их улыбки сейчас неискренние, они оба притворяются только для того, чтобы поддержать друг друга, но Арт всё равно про себя немного рад, что именно к этому привёл их разговор и спровоцировал такое неожиданное взаимодействие. Это действительно лучший исход всего происходящего прежде.       — Тебе нужно домой, — тихо напоминает Кира, опуская взгляд на их сцепленные руки.       Арт мысленно ненавидит себя, это просто был повод, чтобы сбежать от неё. Он и сейчас таким остался.       — Я останусь ещё на одну вспышку твоей зажигалки, — тут же разжав пальцы, он обходит Киру и присаживается на крышу, взяв в руку зажигалку и протягивая ей.       Лёгкий ветер теребит листья деревьев, склонённых над школой, и разбавляет тишину мелодичными перипетиями шороха, который немного успокаивает в конец расшатанную нервную систему. Здесь и в самом деле хорошо: мысли освобождаются от ненужного груза, чувствуется хоть относительная безопасность и лёгкое умиротворение. Арт смотрит на гладь неба, в которой отражаются звёзды, и думает о том, что, возможно, в какой-то другой Вселенной они могли бы быть вместе с Кирой. У них был бы маленький домик где-нибудь на окраине, посреди леса или рядом с водой, и они так же проводили бы вечера, любуясь видом: Кира стояла бы с накинутым на плечи тёплым пледом и Арт обнимал бы её сзади, согревая. Они завели бы собаку, о которой он так мечтал ещё до школы и с которой Кира бегала бы по лесу довольная и радостная, а Арт бы смеялся, наблюдая за ними, и благодарил судьбу за то, что она подарила шанс видеть Киру улыбающейся каждый день. Арт знает, что им обоим не так и много нужно, чтобы чувствовать себя счастливыми. Ему самому для этого хватает всего лишь безрукавки, за один миг снятой Кирой и оказавшейся у него в руках. И именно сейчас Арт понимает, как Кира выдерживает весь этот холод, когда делится своей одеждой с ним или с Виком, а совсем редко с Филом: наверное, её согревает сама мысль о том, что кому-то рядом тепло. Это даже звучит странно, в этом нет никакого логического смысла, но Арту почему-то очень хочется верить, что всё именно так, как он себе придумывает, и никак иначе. Что у Киры тоже есть какой-то тайный повод и возможно, даже желание находиться рядом и делиться теплом в нужный момент, что ей так же нравится молчать и размышлять вечерами о том, как у них всё могло бы сложиться, будь они предназначены друг другу. Но Арт Дневной и государство уже подобрало ему пару. Его пара — Алина, такая же Дневная, как он сам. Алина, которая любит Фила Черных и которую забивает физическим кашлем до привкуса железа во рту, от того, что с ней рядом нет её нейтрала. Да. «Его пара». Не знакомая Сумеречная девчонка. Не Кира. Но будь всё по-другому, им, наверное, было бы сложно поначалу, но они бы справились, непременно.       Однако, мир фантазий слишком далёк от реальности, в которой первого ждёт боль, а второго — шрамы на сердце и теле. И как бы сильно они оба ни пытались выкарабкаться из бесконечных сетей и крюков, это зависит не только от них одних. * * *       — Может, ты попробуешь? — Арт толкает плечом Фила и кивает на сидящую в дальнем углу Алину.       — Мне её жалко, но…       У той на столе, а если быть точнее — на подносе с едой, красуется с десяток скомканных салфеток. Ей становится хуже с каждым днём, это заметно даже издалека, и Арт очень хочет помочь ей, но не знает, что предложить и как отвлечь. Ввязать её в их с Филом разговор, подсказывает внутренний голос, или же дать послушать новую песню, что гораздо проще, но менее действенно. Что угодно, лишь бы она только не загонялась так сильно и не делала себе тем самым невыносимо больно.       — Ты же её уже звал, — Фил поворачивается к Арту, состроившему жалобную гримасу и закатывает глаза. — Я не Кира, на мне это не работает.       — А где она, кстати? — Вик отрывается от супа, поочерёдно подозрительно смотря на обоих. — Трудные времена настали. Надо вместе держаться.       — Что он вечно несёт? — обращается к Арту Фил.       — Он отчасти прав. Был бы. Но для нас это не представляется возможным, — заявляет Арт, подкладывая обе руки под подбородок.       — Я видел Носорогова сегодня. Он злой как собака.       «Я видел Носорогова сегодня». Арт пропускает момент, когда подскакивает, забыв свои вещи, и бежит, сломя голову, на задний двор — в то место, где дружки этого ходячего «маски-шоу» всё время избивают их с Кирой. Она должна была сегодня прийти в школу, это точно, потому что вчера сказала на прощание «До завтра», и Арт очень не хочет связывать её пропажу с внезапным возвращением Носорогова в мир живых мишеней и прямоходящих охотников, но это происходит на подсознательном уровне, и успокоиться сразу не выходит. Ему вновь становится страшно, его начинает качать из стороны в сторону и тошнить от боли, которая просыпается от резкого повышения активности всего организма, но он упорно пробирается вперёд сквозь толпу учащихся, идущих, как назло, в его сторону. Потому что Кира в опасности. Ей точно нужна помощь.       Арт не думает о том, что ему тоже прилетит, если он вмешается. Да и пусть так, ему совершенно всё равно. Кира невиновна ни в чём и не заслуживает очередного издевательства за то, что просто спасла его. Арт готов кричать об этом на весь задний двор, готов махать кулаками, несмотря на своё полное бессилие, лишь бы только до Носорогова каким-то чудом дошло, что нельзя так поступать с живыми людьми. Хочется надеяться, что Кире и в этот раз хватит ума сдаться и прикинуться поверженной. Что она не будет бороться, как тогда, не будет Носорогову что-то доказывать, следуя его заражающему примеру. Ведь Арт бил его тогда так остервенело, будто отыгрывался за все прошлые разы, когда не имел возможности напасть и ударить в ответ. А Носорогов позволял. Он вообще, похоже помешан на боли; как на своей, так и на чужой. Его месть — это самое худшее, что можно представить. Арт пытается не накручивать себя, когда вылетает из здания школы и мчится в место, которое в обычный день обходил бы стороной.       Ещё хуже становится, когда он, обогнув угол здания, еле успевает притормозить, чтобы не врезаться в Носорогова на всей скорости бега.       — О, — улыбается тот. — Вот и наш главный зритель, — и приобнимает его за плечо, как друга, а притянув к себе поближе, разворачивает лицом к Кире за своей спиной. — Ты будешь в первом ряду, Артём Мещеряков. Твоё место почти на поле. Наслаждайся шоу.       Арт при виде Киры теряет дар речи. И получает удар в бок, заваливаясь на так называемые «трибуны». А проще — на подмёрзшую с утра траву и тут же его ночные кошмары начинают оживать один за другим. Только в роли жертвы не его мать. А Кира.       На лице Киры нет живого места. Она стоит на коленях, придерживаемая с двух сторон за вытянутые руки, кашляет кровью с губ, опустив вниз голову, но не показывает, что ей тяжело. Нет никаких видимых проявлений: она не жмурится, когда медленно вдыхает, явно стараясь не особо задействовать грудную клетку, которая наверняка вся в ушибах; она не сгибается пополам и не тянется к земле, чтобы свернуться в эмбрион и притянуть к себе колени — так было бы легче, они оба знают это; она не смотрит никуда, вообще. И Арт знает почему — чтобы не показывать слёз. Никто не в состоянии контролировать естественную реакцию организма на боль, и Кира не исключение, но она так отчаянно прячет свои глаза от Арта, чтобы тот не видел, насколько невыносимо, насколько её раздирает изнутри, насколько она хочет сдаться и закричать во всё горло. Арт ведь не видит. Жаль только, что всё понимает.       — Как ты думаешь, — Носорогов обходит и становится позади Арта, кладёт свои ладони ему на плечи и тянет на себя, подбираясь к уху. — Кому сейчас больнее: ей или мне? А может, тебе? — хрипит на ухо брюнет.       Носорогов не эксперт в психологии, но в элементарных вещах, вроде полного паралича эмоций, давно научился разбираться. Он знает, что Арт ничего не чувствует сейчас, ничего не ощущает и не видит. Что не может сдвинуться с места и его осознание реальности частично отсутствует. Всё, что Арт делает в данный момент, — мысленно пытается убежать от потрясения и шока, зарывает в себе с усилием эмоции, которые рвутся наружу. По Арту бьёт даже больнее, чем по Кире. У неё всё постепенно зарастёт и затянется. Физические увечья — это ведь не чувство вины, которое никогда не отпустит и будет душить всю жизнь. Особенно такого моралиста, как Арт. И никто, кроме его самого и Носорогова, не понимает, ради чего это было устроено и почему именно Киру держат сейчас за живой мешок с мясом и кровью, периодически сжимая покрасневшие запястья сильнее, до хруста и нагло улыбаясь.       — Молчишь? — вздыхает Носорогов, прикрывая глаза. — Знаешь, что чувствую я? — его хватка со спины становится ещё крепче. — Ничего. И всё сразу. Как ты и она, только одновременно и в одном — в себе.       — Отпусти, — хрипит Арт, не отрывая взгляда от Киры, распадающейся перед ним на кое-как склеенные куски, но не подающей и вида.       — Тебя?       — Её.       Носорогов довольно ухмыляется. Его забавляет эта слепая вера Киры и Арта друг в друга и такие же слепые чувства, которые они оба не понимают. У Киры не повреждены, кажется, только шея и позвоночник; ей нестерпимо больно дышать из-за недавних ударов по рёбрам, у неё в который раз сломан нос и разодрана скула, у неё все зубы залиты кровью и ресницы от слёз слиплись в какие-то комки. Кире сейчас сама смерть видится единственным возможным исцелением. Именно поэтому она так отважно и спокойно смотрела парню прямо в глаза, пока тот калечил её ногами и руками, — желая завершить начатое. Добить окончательно. Он не притворялся, что ничего не чувствует, ведь её лицо искажалось от зверской боли при каждом его ударе, каждой ухмылке брюнета, когда тот в очередной раз замахивался. По её стучащим друг о друга неровно челюстям было видно всё, что она ощущала. И стоило появиться Арту, Кира тут же закрылась. Натянула на себя маску немного побитой и лишь незначительно задетой случившимся.       «Ничего, я в порядке», — будто передавала она ему мысленно. — «Пройдёт, не бери в голову». «Бывало и хуже».       Всё, что угодно, только бы Арт не корил себя за то, что видит сейчас.       «Это всего лишь кровь». «Я не смотрю на тебя, и ты не смотри, прошу». «Мы с этим справимся. Всегда ведь справлялись как-то».       Что угодно, только бы Арт не пропускал свою душу через эту огромную мясорубку. Через их личный конвейер смерти — школу Выживания.       — Ей плевать на тебя, — бьёт по больному Носорогов. — Помнишь?       — Да, — давит из себя Арт. — Мне тоже.       Арт не слепой и не глупый и прекрасно видит, через что проходит Кира ради него. Арт сам поступил бы точно так же, потому что он тоже привязался, тоже стал неизлечимо зависим. И он тоже больше всего на свете не хотел бы причинить ей страдания и боль. Арт жутко боится признаться себе в том, что их связывает не только дружба «в одной лодке», потому что понимает: у них не может быть будущего. Рядом с ним Кира всегда будет в опасности. Превратится в открытую, незащищённую, всеобщую мишень, в которую ежедневно будут целиться. Арт готов принимать все копья и стрелы на себя, потому что легче пережить это самому, чем позволить попасть ей в спину хоть одной. Но пойдёт ли Кира на такое?       Когда это успело произойти? Когда жизнь Киры, её внутреннее состояние, её эмоции и чувства стали важнее собственных? Арт искренне не понимает, но готов послать всех и вечно убеждать себя, что это правильно. Правильно ненавидеть её всем своим сердцем, всеми фибрами души, хотеть разорвать её крепкие, жёсткие плечи собственными ногтями, заставить её взвыть и стиснуть зубы от морального уничтожения. И правильно желать никогда и никому не отдавать её, беречь её спокойствие и сон, сходить с ума от случайных прикосновений к голой коже и неспешного приближения их губ.       Арт никогда не осмелится назвать это влюблённостью — пустое слово, описывающее несуществующее, вымершее в зародыше чувство. Он может поклясться, что все эти признания себе самому — сплошная бутафория, глупость и трата времени. То, что он испытывает к Кире не получается физически вместить в одно слово. То, как болит душа за каждую её рану и синяк, как плачет сердце, как рассыпается разум и улетает непонятно куда, нельзя назвать любовью. Арт застрял на стадии отрицания, на границе между отчаянием и безрассудством, и не имеет ни малейшего понятия, как с этим дальше жить. Есть лишь одна здравая мысль: без Киры это будет уже не жизнь. И даже не существование.       — Свалили быстро, — ёмко намекает брюнет, кивая своим шестёркам в сторону дыры в сетке — выхода с заднего двора.       В этот момент Кира падает. Валится с колен на мокрый от прошедшего ночью дождя асфальт, как только его руки отпускают её с двух сторон, и, кое-как найдя в себе силы, поворачивается на бок, лицом к Арту и Носорогову, так и не открывая глаз. Её щёки блестят от слёз, солью размочивших раны на губах и глубокие борозды от ногтей и кольца на пальце Носорогова на её скулах, а руки, откинутые в бессилии где-то над головой, наверняка отёкшие от такого длительного удержания на весу, валяются просто бесхозными верёвками тыльными сторонами ладоней вверх.       Арт замечает, что её костяшки целы, и осознаёт, что Кира даже не пыталась противостоять Носорогову. От этого внутри возгорается злость и непонимание, а за ними жалость и желание подойти к ней, лечь на холодный, замызганный грязью и кровью асфальт и отключиться рядом. Тоже от боли, от моральной, но такой же сильной и такой же парализующей.       — Интересно, стала бы ты бороться, Кира, — Носорогов направляется в её сторону, перешагивает через тело одной ногой и приподнимает её вверх за порванный ворот чёрной куртки, — если бы знала, что в этом нет никакого смысла?       — Никита, — просит со своего места Арт, начиная дрожать от увиденного.       Ещё один удар — и Кира не вынесет. Носорогову совсем не весело, как это бывает обычно, когда он наблюдает за тем, как Арта с Кирой колошматят до обморока обоих. У него самого на лице какая-то усталость от жизни прописана, изнеможение, но он всё равно замахивается на Киру, которая тяжело, но уверенно поднимает веки, чтобы посмотреть ему в глаза, и смаргивает накопившиеся слёзы.       — Никита, я прошу, — твёрдым голосом произносит Арт, всё ещё не в состоянии сдвинуться с места.       Они смотрят друг на друга достаточно долго: Носорогов удерживает Киру, а над ней свою перебинтованную руку, пальцы которой сжаты в кулак, а Кира вглядывается в его глаза как-то до абсурдного понимающе и расслабляет согнутые в коленях ноги, готовая принять этот последний удар. В её жизни.       — Давай, — одними губами произносит Кира.       А Арт начинает часто мотать головой, не веря в происходящее. Как? Как у неё хватает наглости просить о таком? Она же знает, что Арту ничего не нужно больше. Ничего. Без неё. Это было произнесено им вслух в ответ, Арт тогда сам не мог услышать себя, но она должна была! Он знает, что просьба не привязываться — это чушь и глупости. Арт признался в этом в открытую.       Кира отдавала ему последние спички, свою единственную безрукавку в лютый холод, хоть и забирала в ответ его жилетку с нескольких ударов по лицу, но она держала его лицо в своих руках. И она хотела поцеловать его в тот последний раз на крыше, а сейчас вот так просто собирается бросить всё, что есть у них двоих, и оставить?       Арт не позволит. Он не даст Кире уйти, не разобравшись, что они чувствуют друг к другу на самом деле.       — Я согласен.       Звучит оглушающим раскатистым выстрелом в тишине. Носорогов медленно поворачивает к Арту голову и неверяще смотрит на него, не опуская кулак, который держит в воздухе уже автоматически.       — Повтори.       — Я буду твоим покровителем, Никита, буду с тобой рядом, — уверенно говорит Арт, не отрывая от него взгляд. — Теперь давай уйдём отсюда.       Если бы Арт перевёл взгляд на Киру, он больше не увидел бы ни следа слёз. Всепоглощающую пустоту в глазах — возможно, мольбу заткнуть ей уши хоть чем-то или стукнуть посильнее по голове, чтобы не слышать эти слова, просто отключившись на асфальте, — так точно. Но никак не слёзы. Однако Арт не может даже взглянуть на неё. То, что он произнёс сейчас, — не иначе, как знаменование конца для них обоих.       Но в этом и есть вся суть: Арт готов потерять их, но не готов потерять саму жизнь Киры, с каждым днём ускользающую из его рук.       Лучше жить, ощущая внутри тепло от воспоминаний о них обоих и зная, что Кира где-то далеко, но жива и здорова. Лучше так, чем совсем без неё. В таком мире не будет причин просыпаться по утрам и начинать с усилием заставлять себя дышать после первых пятидесяти каждодневных ударов.       — Что ж… Как пожелаешь, — отвечает Носорогов и резко отпускает ворот куртки, позволяя Кире больно стукнуться затылком об асфальт.       Тише. Тише, тише, тише. Прошу, не вставай. Дождись, когда я уведу его отсюда, умоляет на расстоянии Арт.       «Это к лучшему». «Ты сделал всё ради неё». «С ней всё будет хорошо».       Но это вообще никак не помогает.       Боковым зрением Арт видит, как Кира вновь поворачивается набок, к ним лицом, и наблюдает за тем, как Носорогов молча возвращается, хватает Арта за запястье, напяливает на него свой напульсник и уводит прочь с заднего двора. Будто это заранее оговорено, будто всё так и должно было закончиться. И Арт не сопротивляется: сжимает взаимно его плечо, словно они всегда были вместе, были друзьями с детства. Лишь поворачивается на один короткий миг, чтобы взглянуть на втоптанную в грязь фигуру Сумеречной девчонки Киры, и натыкается прямо на её влажные красные глаза, полные мольбы не оставлять её здесь одну. И боли. Кира впервые смотрит на него вот так открыто. Никогда раньше она не просила Арта ни о чём существенном и никогда не умоляла вернуться. Это вселенски больно — видеть её таким крохотным комочком и отдаляться от неё сейчас, зная, как сильно она нуждается в его поддержке и помощи. Как она бредит про себя и повторяет: «Не уходи, не уходи, не уходи», пытаясь крикнуть это одним сломленным взглядом, но никто её не слышит. У них обоих просто нет выбора.       Арт передаёт Кире последнее мысленное «Прости» и отворачивается, продолжая ощущать её взгляд на своей спине.       Когда кого-то любишь, ты кожей чувствуешь его боль и беду на любом расстоянии. Намного сильнее, чем он сам ощущает это.       И они приняли свою дозу беды на двоих. На эти три года и пять месяцев.