Обман

      — Уделите мне пять минут, я не требую больше, — с задором выговаривает мать Катсуки, открывая дверь в капитанскую каюту.       Шото тут же переводит на неё взгляд. Если кто-то и достоин в этом мире огромнейшей благодарности — не считая, конечно, родных и близких, — то она. Вытащить его из такой идиотской ситуации — ну не верх мастерства ли? Шото улыбается ей, аккуратно поднимается из-за деревянного стола и подходит ближе, указывает рукой на освободившееся место.       — Спасибо, но впредь так не делай, — Шото тупит взгляд. — Уступишь место какой-нибудь дриаде и она проткнёт тебя копьём. В твоём мире это не так, но твой папаша должен был объяснить, - она чуть медлит. - Мы с братцем не в самых хороших отношениях, но и не в таких плохих, чтобы он не помнил законы нашего мира. Катсуки! Почему ты-то не объяснил ей основы! С этого… Ладно, не с этого, но со скорого момента, Фуюми будет представлять и тебя в обществе. Что же будет на ведьмином шабаше, если она так себя поведёт?       Она укладывает ладони на свои щёки и упирает взгляд в пол, будто бы есть там нечто страшное.       — Не моё дело! — фыркает Бакуго.       В этот момент Шото поднимает голову и смотрит на него, потому что прекрасно чувствует, как отворачивается Бакуго. Почему-то кажется, если не смотреть на него что-то кончится. Испарится, уйдёт. Чего-то будто бы будет не хватать.       — Твоё! Я о вашей свадьбе. Хочу спросить у вас обоих, готовы ли вы провести церемонию завтра? Завтра всё уже будет готово. Луна благословит вас. Навеки свяжет. Я серьёзно. В такой ситуации лучше бы вас не спрашивать, но не для меня законы писаны, готовы ли вы быть единственными друг у друга?       И она поочерёдно смотрит на них. Шото искренне теряется в информации, которой его только что одарили. Почему такая напыщенность? Брак — не конец света, так в чём же дело, что она говорит об этом так? Бакуго внутри старается сдержать пожар. Именно эту черту своей природы он ненавидит больше всего. Он слышит каждый вдох своей невесты, каждый удар её сердца — и всё это заставляет обернуться, найти что-то важное в её лице, спине, внимательном взгляде.       Бакуго не дурак. А лучше бы был им — не ломал бы тогда голову, почему посторонний человек должен быть кем-то в его жизни важным.       Тишина не нарушается ни через минуту, ни через две, ни через час. Она рушится тогда, когда корабль неаккуратно пристраивается к причалу. Все корабль мигом покидают.       — Я задала вам вопрос, — голос его матери становиться твёрд, Шото даже чувствует лёгкий холодок по спине от такого её голоса. — То, что вы не можете на него ответить, о многом говорит. Это не шутки. Вы оба знаете, зачем вы стоите здесь. Вы оба знаете, почему мы отправились в иной мир, побросав все государственные дела. Вы оба должны понимать, что сейчас поздновато сдаваться…       — Да знаю я! Прекрати капать на мозги, раздражает, — рычит Бакуго с неподдельной злостью. — Завтра. Хорошо.       — Хорошо, — вторит она ему. — Подготовь невесту. Объясни ей всё.       Шото вжимает голову в плечи, когда Катсуки резко оборачивается на него.       — И как же ты ответишь мне перед алтарём?       Он ухмыляется, а Тодороки понимает, что по-крупному ошибся, когда решил притвориться немым.

***

      Шото сидит в своей комнате, оперевшись спиной о дверь.       — Госпожа, это важный элемент церемонии! Без него Вы с Господином не сможете сойтись узами брака! — Шото уже знает, в какой момент каждая из них начнёт надоедливо стучать кулачком.       Он хмурит брови и битый час старается придумать причину, по которой он должен переодеться сам. Вообще сам. Без помощи. Самое страшное, что простыми словами тут не отвертишься…       — Господин! — это слово, раздавшиеся дрожащим голосом по ту сторону двери, заставляет Тодороки вскочить и спрятаться за ширмочку.       Дверь, скрипя, приоткрывается и в комнату входит Катсуки. Шото знает, что это Катсуки, ведь только к нему так здесь обращаются. Внезапно Тодороки в голову приходит мысль, что он ещё ни разу не видел отца Бакуго. Да это сейчас не важно. Шото задерживает дыхание, наивно надеясь, что его не найдут.       — Я знаю, что ты там, — фыркает Бакуго, останавливаясь посреди комнаты. — Если ты передумала выходить за меня, знай, добром для тебя и твоей страны это не кончится.       Шото шумно выдыхает. Он знает. Именно потому тихо мирится с дрожью в коленях и диким желанием сбежать отсюда куда подальше.       — Эй, — звучит уже чуть мягче. Шото слышит, с каким усилием даётся Бакуго эта мягкость. — Я всё ещё хочу знать, почему ты не говоришь с нами.       А вот теперь требовательность голосом вонзается в Тодороки. Он касается кадыка, проводит пальцами вниз, опускает голову. Как бы ему не хотелось оказаться где-нибудь не здесь, нужно собраться с силами и выйти из хлипкого укрытия.       — Держи, — вместо приветствия Шото сразу вручают платье. Очень большое, пышное. Как бы правильно надеть его. Теперь именно это занимает мысли Шото.       После минутного разглядывания принесённого, Шото заглядывает Катсуки за плечо. Он обещал себе ещё на корабле, что больше Бакуго в глаза не глянет. Слишком много выдают глаза.       — Да ты совсем, что ли, страх потеряла? — вцепившись пальцами в подбородок Тодороки, шипит Бакуго и не позволяет взгляд от себя отвести.       И вот именно сейчас чувство одно такое в них просыпается. То самое, что заложено в них с рождения. Но оба это чувство давят, убеждая себя в том, что всё им только кажется. И как бы было хорошо, если «кажется».       — Одевайся, у тебя пятнадцать минут, — выдыхает Бакуго в ухо Тодороки.       Тот отстраняется, краснея, и отводит взгляд.       — И как же мы с тобой будем жить, если ты взглянуть на меня боишься? — Бакуго за последние пару дней ещё ни разу в адрес Тодороки так много слов не говорил.       Что случилось с ним за последние пять минут, что он внезапно решил расспросить Тодороки?       «Неужели ему так сильно нужно, чтобы я говорил?» — это первое адекватное оправдание, которое приходит в ещё юную голову Тодороки.       И он находит это оправдание прекрасным.       Бакуго уходит, оставляя за собой шлейф какой-то неприятной давящей атмосферы. Она исчезнет вскоре, да, только Шото забыть не может, как дрожит у Бакуго губа, когда он оказывается с ним рядом.       — Чёрт… — шипит неосторожно Шото и принимается за наряд.

***

      Ему вновь предлагают напялить каблуки. Он, конечно же, отказывается. Потому по полу дворца он ступает босиком, аккуратно. Ему завязывают глаза, вручают непонятный предмет, схожий с продолговатой мелкой чашей и ведут под руку. Страх окутывает его с головой, по плечам сползает, проникает под кожу, и он чувствует как холодеют пальцы, немея, от всех этих предрассудков, которые он успел себе надумать. Его усаживают на пол, снимают повязку.       Никто ни слова не произносит. Вокруг немерено свеч, потому светло как днём, а за окном раннее-ранее утро, на полу рисунок странный, пара подушек, на которые их усаживают. Он — с одной стороны, Катсуки — напротив.       Его мать читает что-то. Шёпотом. На родном. Шото косится на неё с прищуром. Интересно, что она там говорит. В руках у неё кинжал, им она выводит рисунки по воздуху, Шото чувствует как трясётся воздух. А потом она наклоняется чуть вперед, прикрывает глаза.       — Будешь ли ты верна ему? — она поворачивает голову в сторону Тодороки.       У того ноги немеют и голова становиться вмиг тяжела. Пальцы сами перебирают складочки на платье, расправляют их. Это платье стелится вокруг Тодороки солнцем — он глядит Бакуго в ключицу. Взгляд предательски соскальзывает, поднимается к чужим глазам, в которых пляшет огонёк свечи, дрожит на алой радужке. И вот с ним, именно с ним, и никем больше придётся считаться всю следующую вечность. Шото никуда от него не деться.       Как жить потом, когда раскроется обман?       Шото больше не думает об этом. Некогда. Мысль о том, что сестра дома, и он может вернуться к ней всего лишь через три дня, — греет лучше любого костра. Он кивает, ничего не говорит.       — Будешь ли ты верен ей? — её глаза всё ещё закрыты, но Катсуки чувствует на себе этот требовательный взгляд.       Душа дрожит. В ней две сущности борются, мирятся, слушают музыку у костра, учат друг друга поступать правильно. И каждая по-своему. Первая молит его, кричит: «влюбись!», вторая кружит голову и рычит: «выкинь из головы!». И он слушает вторую. Всю жизнь слушает. Посвящает ей всего себя.       Катсуки рычит:       — Да!       Вытягивает руку, потому что прекрасно знает все правила обряда. Смотрит пристально на Тодороки, чтобы незаметно для самого себя выискать взгляд светлых глаз. И задержать дыхание от того, что сердце отбивает бешеный ритм.       Шото замечает вытянутую руку, сам делает так же. Голова кругом то ли от запаха тающего воска, то ли от чего-нибудь ещё. Кто-то стягивает ленту с волос, чёлка спадает на глаза, и Шото голову приподнимает, чтобы локоны в стороны убрать.       Мать берёт их за запястья, придвигает чуть ближе к друг другу.       — Будьте вместе, скреплены… — она говорит что-то ещё на своём, Шото не понимает её, Бакуго уже не слышит, тянет руку к голове, силясь остановить взявшуюся из неоткуда боль. — Давай.       Она берёт за руку Бакуго, разворачивает к себе ладонью, Шото подаётся чуть вперёд, когда видит кровь на чужой ладони. Потом мать делает надрез чуть выше, на запястье, по венам. Тодороки понимает, что и ему это всё предстоит. Потому протягивает руку. Чуть морщится, когда лезвие проходится по ладони и запястью. Человек, стянувший с Тодороки ленту, усаживается напротив матери Катсуки и навязывает ленту на запястья сначала Бакуго, потом Тодороки, продевает между пальцами так, что они оказываются в прямом смысле связаны.       Бакуго придвигается ближе, касается пальцами чужих, переплетает в замок. Шото дышать не может, когда лицо жениха оказывается очень-очень близко. Когда дыхание опаляет губы, когда жар свечей становиться едва заметным, когда тело прошибает мелкая-мелкая дрожь. Вырывается тихий стон.       Бакуго останавливается, глядит на Тодороки удивлённо, ловит его ошарашенный взгляд, а потом ухмыляется и выдыхает еле слышно прямо в губы:       — Я же знал, что ты говоришь.       Он целует легко и жадно, будто бы кто-то украдёт это мгновение, заставит забыть, забыться. Последнее уже происходит с Бакуго, и он в первый раз позволяет себе вцепиться в другого едва знакомого человека, чтобы не отпускать.       Шото чувствует его это странное желание и тонет в нём, чуть прикрыв глаза.       И каждый из них находит в себе что-то не то, не своё.       Миг заканчивается. Они отдаляются, оставляя на губах друг друга солоноватый привкус.       Белая лента окрашивается в красный почти полностью, Шото опускает на неё взгляд и искренне пытается сообразить для чего всё это? Имеет ли оно вес или ритуал этот простая формальность? Чёрт знает…       — Теперь не отвертишься, — поднимается Бакуго, не отпуская Тодороки.       У Шото платье теперь усеяно красными каплями, он отряхивает его, поднимаясь, и идёт за Бакуго. Тодороки готов поклясться, что все странности творились от силы полчаса, но мысль эта забывается, как только они достигают первого окна: там луну застилают тучи. Они оказываются в своей комнате — луну уже не видно. Дождь тихо шастает по крышам.       Они всё ещё держатся за руки, Бакуго усаживает Шото на кровать, сам опускается на колени перед ним. Свободной рукой шарит на столике, Шото только сейчас замечает там коробочку с разными баночками-скляночками и бинтами.       — Только не кричи сейчас, — он специально выделяет «кричи». И Шото на секунду кажется, что он просит об этом. Чтобы он, Тодороки Шото, разразился непонятным криком. Для чего?       Шото сжимает плотнее зубы, Катсуки ослабляет хватку, аккуратно отнимает ладонь. Лента тянется за его движениями, очерчивает запястье Тодороки. И вот тут надо бы вскрикнуть — это всяко облегчит боль от того, что застывшую кровь отрывают от незажившей раны.       Бакуго ничего больше не говорит: снимает ленты с себя, с него, обрабатывает чем-то раны. Шото на него не смотрит, занимательным находит танец дождя за окном.       — Эй, — Бакуго заканчивает и говорить начинает спустя пару минут.       Шото обращает внимание на него.       — Ничего.       Он уходит.       Шото остаётся со странным чувством того, что что-то не так.       — У нас же должна была… — хрипит он в пустоту, кладёт ладонь на лоб, потому что мысли не укладываются. Почему Бакуго оставил его сейчас одного?       Долго размышлять не приходиться, Бакуго возвращается. Раздражённый, злой. Плюхается рядом с Тодороки, глядит на него как на последнего врага народа. Резко упирается ладонью Тодороки в плечо и валит его на кровать, сам оказывается сверху. Шото глядит на Катсуки так же зло, как и он на него. Что себе позволяет этот неотёсанный идиот?       А Бакуго целует его, руку укладывает на лодыжку, проводит кончиками пальцев вверх, не стесняясь залезть под платье. Он поддаётся времени, ситуации и моменту.       — Мне прекратить? — звучит в кромешную темноту.       Шото поджимает губы, отворачивается в сторону. И не дёргается.