Обман

      «Опасно» — эхом раздаётся у Тодороки в голове.       Дрожь по телу бежит, Шото унимает её, сжимая кулаки, ногтями впиваясь в кожу. «Уйди» — застывает в горле, не хочет вырваться наружу, чтобы не нарушить то шаткое, что они только что построили.       Тихий выдох. Бакуго поднимается, усаживается рядом, и Шото сейчас так благодарен ему за это. Тодороки поднимается следом, поправляет юбку, наконец-то замечает боль в запястье и шипит беззвучно. А потом глядит на Бакуго пронзительно, во взгляд вкладывая всё своё «что это было?».       — Ничего, — Бакуго взгляд его прекрасно понимает, но не видит надобности объяснять. — Через три дня ты сможешь вернуться домой. На неделю, потом назад.       Шото прекрасно осведомлён об этом, но всё равно кивает, смотрит так, будто слышит об этом первый раз.       — Я не трону тебя до того момента, — Шото улыбается незаметно уголками рта. Незаметно для самого себя. Бакуго этот жест воспринимает резко: фыркает, отворачивается, ждёт пару секунд, а потом поднимается, обходит кровать и ложится с другой стороны.       Шото за всем этим наблюдает, а потом, когда мир стихает, сам укладывается на бок. Так они спят спиной к спине до утра. Катсуки просыпается раньше, окидывает Тодороки взглядом и уходит. Шото просыпается через два часа, удивляясь почему никто его не разбудил. Дома бы разбудили. Дома, дома… Там хорошо, а здесь не знаешь, куда податься. Не поизучаешь, ничего нового не узнаешь, не сходишь к морю полюбоваться видом, не выйдешь в лес пострелять, да и много чего ещё. Шото вздыхает, поднимается, идёт к зеркалу, чтобы «спрятаться» вновь от всех этих чужаков.       Волосы он заправляет за уши, но те всё равно мешаются, слишком длинные. Шото обрежет их, как вернётся домой. Шрам вот-вот проявится полностью, станет чётко виден. Шото проводит пальцами по морщинистой жжёной коже, невольно морщится от ощущений и тихо цокает. Ну кому придётся он по вкусу? Какая девушка обратит на него внимание? А если уж и обратит, то что случится, если она узнает, что Тодороки носил когда-то платья, отращивал волосы и вышел замуж? Он мотает головой, надежду в душе лелея на что-то лучшее. Берётся за коробочку, вновь наносит «маскировку» и, не расчёсываясь, не переодеваясь, хватает плащик с крючка, который появился там после первой его ночёвки.       Дождь барабанит звонко, отдаётся музыкой в голове. Дорога к городу вытоптана, Шото видит это из окон дворца, натягивает капюшон на голову и, стащив из комнаты прислуги пару сапог, выходит на улицу. Его не слышно и не видно, дождь-сообщник скрывает его от чужих любопытных глаз. Дорога к городу пуста.       «Город, наверное, тоже» — думает Тодороки, но не сбавляет шагу и не поворачивает назад.       Останавливается у первых маленьких домов. Они строятся в неровные ряды, Шото шагает дальше, оглядывая улицы. Люди находятся на центральной площади, где продавцы заманивают их в палатки, выкрикивают нечто неразборчивое, нескладное. Шото подходит к первому продавцу — они чередуют свои палатки, как чередуется чёрно-белый на шахматной доске — и разглядывает овощи, будто бы он пришёл сюда именно за ними. Вежливо отказывает продавцам, сбегает ближе к центру площади и… застывает.       Дома, в центре их главной площади, стоит фонтан, который летом украшает её лучше любой достопримечательности, а зимой его и округу огибает лёд и это место становится раем для любителей покататься на коньках. Там голуби выпрашивают хлеб, курлычут о своём. Дети гоняют их, посмеиваясь. Там разворачивают пиршества и празднества. Запах выпечки и вина в такие дни радуют особо. В дождливые дни она пустеет, только чтобы потом вновь наполнится жизнью.       Шото шумно сглатывает, хмурит брови. Старается тихонько вернуться к прилавку, натянуть получше капюшон и продолжить аккуратно наблюдать, как Бакуго Катсуки, в сопровождении ещё двоих, срезает верёвки виселицы. И как труп с хлюпаньем падает в лужу. Один из тех двоих, одетый в рясу, с крестом в руках, читает молитвы за отбывшего. Второй, другой, убегает, возвращается с третьим, и они уносят упавшего в сторону. Шото глядит на это уже не скрывая. Всё внутри у него поднимается. Разве так оно должно быть? Этот всплеск затухает, стоит Шото наткнуться на взгляд алых глаз. На секунду он замечает там бушующую злость и жалость, а потом оно мешается с удивлением и теряется на его фоне.       Шото в момент всё понимает, потому срывается с места, несётся туда, откуда пришёл. Никто никогда не говорил ему о том, можно ли покидать дворец или нет, но одного его старались не выпускать. И Шото их отчасти понимает.       Он чувствует, как Бакуго гонится за ним, и это чувство нагнетает сильнее увиденного минуту назад.       — Дура, не туда! — доносится отзвуком до Тодороки, когда он сворачивает с пути.       Он сворачивает за угол, скользит, но не останавливается. Платье путается у него в ногах, вызывая желание послать всё к чёрту и разругаться со всеми свихнувшимися в этой отсталой стране. Домики всё не кончаются, Шото прячется за одним из них, чтобы перевести дух. Спустя минуту он прислушивается и слышит только своё ещё тяжёлое дыхание и шум дождя. Выдох. Шото опирается спиной на ветхий домик, взглядом упирается в трясущиеся отчего-то руки.       Стихает мир через пять минут. И дождь стихает, оставляя за собой потемневшее небо. И тишину. Ни птиц, ни людского шума. Шото выходит из-за укрытия и, чуть пригнувшись, возвращается к площади, оттуда — во дворец. Всё мокрое он оставляет на пороге комнаты и едва успевает переодеться прежде чем дверь ударится о стену. Бакуго глядит на него нахмурившись, тяжело дыша. Шото чувствует, по чью он явился душу, потому аккуратно отходит назад. Один шаг, одно движение — Бакуго уже рядом, хватает его за руки и рычит все известные ему проклятья и ругательства.       — Тебе кто разрешал выходить отсюда?!       «Да никто и не запрещал» — отвечает мысленно Шото, глядя ему в глаза. Этот их угрожающий блеск уже не пугает, больше напрягает.       Шото забывает на секунду, что играет. Глядит на Бакуго из-под чёлки спокойно, чуть вздёрнув подбородок. Пропуская мимо ушей все его крики. Шото чуть потряхивает — руки сжимают слишком сильно. Шото уже не чувствует их, но не смеет пока что возразить. Бакуго замечает это тогда, когда заканчиваются слова.       — Почему ты не можешь просто сидеть спокойно и ждать? — вопрос улетает в никуда.       Шото пожимает плечами, опускает взгляд.       — Собирайся, — кидает он резко и идёт к двери, — твои родители попросили вернуть тебя пораньше.       Шото в первую секунду греет радость, а потом зарождается чувство странное, которое так и кричит ему, мол, это не просто так. Вероятно, в семье всё поняли. Что он здесь, что всё не так просто, что… Шото хватает коробочку со столика, отпирает дверь и, нагоняя Катсуки, берёт его под локоть и глядит на него решительно.       — Чего? Готова?       Тодороки кивает, слушает раздражённый вздох, и они уходят.

***

      Дракон услужливо доставляет их до той самой поляны, откуда украли Тодороки несколько дней назад. Всё так же темно, светлячки кутают цветы, а воздух… Воздух морской и здешний, Шото уже не может мнить себя девушкой. Он спрыгивает с дракона, слышит «Эй!» позади, и мчится к тропинке. Катсуки нагоняет его, берёт за руку. Шото останавливается — слишком нежно Бакуго переплетает их пальцы, слишком странно смотрит.       — Не спеши, — тонет в ночной тиши.       Тодороки хочется поспешить, умчаться, скрыться. Вернуться домой — освободиться от уз обмана. Тодороки чувствует это сейчас особенно остро. Потому крепче сжимает чужую руку и тянет Бакуго за собой. Расстояние через поляну, лес, до замка, пики которого Шото примечает ещё с высоты, преодолён за рекордное время.       «О, Боже!» — едва не срывается с уст Тодороки. Он сдерживает себя, поправляет платье и переступает порог родного города.       Здесь тишина почти всегда мертва, Шото проходит по светлым улочкам, переполненный счастьем и чувством собственного достоинства. Утренняя картина стоит перед глазами, и Шото не может не улыбнуться.       Не как там.       Здесь по-другому дышится, живётся, обитается. Шото в своё удовольствие петляет по улочкам, ведя Бакуго лабиринтами. Он делает это, чтобы убедить и себя, и его, что тут-то всё намного лучше — а это лишь маленькая частичка города. Шото вдыхает, и, кажется, не в первый раз в голову ударяет такая странная идея. Может, стоит помочь тому несчастному народу?       Бакуго не говорит ни слова ровно до того момента, пока они не доходят до замка.       — Ты чего? — теперь Катсуки приходится легонько тянуть Тодороки за руку.       Ноги немеют. Как показаться на глаза родителям в таком виде? Вдох-выдох и вновь улыбка на пол-лица. Катсуки впервые видит эту улыбку, задерживает на ней с секунду взгляд и тут же отворачивается. Он не разделяет радости Тодороки, но он и не расстроен.       — Пойдём, — и Катсуки тянет Шото вперёд.       У громадных входных дверей их встречает шушукающийся патруль. Шото сразу понимает, что и этим всё сказали. Он не удерживается от возмущённого вздоха. Теперь нужно будет промывать прислуге мозги, чтобы никто из них не поведал всё Бакуго. Шото глядит на него украдкой, натыкается на такой же внимательный взгляд, и оба друг от друга отворачиваются, будто смотреть друг на друга вещь неправильная.       Двери отпирают, и только они ступаю внутрь, как их окружает прислуга.       — Госпожа! Господин! — только это и слышится с разных сторон.       Шото упорно вертит головой, чтобы найти хоть кого-нибудь из семьи. И не находит. Не успевает. Его хватают под локоть и уводят, в противоположную от Бакуго сторону. Шото не сопротивляется, знает, куда ведут. Ступать по родным коридорам прямо-таки благодать. Шото слушает свой собственный мерный шаг и оглядывается по сторонам. На полу ковровая дорожка, стены светлые, украшенные картинами, цветами и золотом. Шото невольно улыбается, когда оказывается перед комнатой сестры.       — Ваша сестра ждёт Вас, — оповещает его одна из девушек-служанок, он уже по-привычке кивает и немедля приоткрывает дверь.       Скрип не успевает разлететься по коридору — Фуюми виснет у него на шее, утыкается носом в плечо, сжимая ткань платья на его спине. Шото аккуратно приобнимает её в ответ. Шото чувствует как она дрожит; как дрожит всё её нутро, как волнуется.       — Я соскучилась, — шепчет она ему на ухо, так, что бедные наблюдавшие девочки краснеют и спешат отвернуться. — Идём.       Она отлипает от него неохотно, манит за собой в комнату и тут же прикрывает дверь. В комнате темнота. Она будит в Тодороки Шото воспоминание о том, как он, под покровом такой же ночи, крал ленту у сестры.       — Сестра… — голос его скрипит, он касается пальцами горла, проводит вдоль.       — Шото, — жжётся печаль в её голосе.       Она подходит ближе, глядит Шото в глаза через линзы маленьких очков. И так они молчат с минуту. А потом Фуюми не жалея сил отоваривает Тодороки по щеке. Звук бьётся о стены и становится слишком громким.       — Что ты сделал?! — она не может сдержать слёз. — Зачем ты это сделал?!       И она ревёт, утирая глаза ладонями. Он глядит на неё устало. Вся эта «усталость» обрушивается на него сейчас, когда напряжение — и физическое, и эмоциональное — отходит на второй план.       — Для тебя… — чуть громче шёпота, говорит Шото.       — Да с чего ты это взял? — прерываясь на всхлипы, она продолжает. — Шото, кто тебя просил? Это должна была быть я!       — Сестра, — Шото берёт её за руки, убирает их от лица, — я не жалею. Я бы ни за что не простил себя, если бы позволил тебе оказаться там, — она хмурится. — Меня там чуть не убили. У них отвратительные город, нрав и мысли. А муж твой неотёсанный варвар, и…       — А, может, я люблю его… — её голос чуть надрывается, она опускает голову.       И вот этих слов Шото не ожидает.       — Ты не можешь любить кого-то настолько пропитанного злобой, любить кого-то, кто спокойно убирает трупы с улицы… Сестра, поверь мне, ты увидишь за эти семь дней, что он за человек — и передумаешь. Слово даю, что передумаешь, — и он бы так и продолжал бы убеждать её.       Только ей это совсем не нужно. Она мягко обвивает руками его шею и тихо плачет. И Шото не понимает: то ли это слёзы счастья, то ли неописуемого горя. Он не знает, потому просто поглаживает её по голове.       — Прости, — выговаривает она, успокоившись.       Он усаживает её на кровать, сам присаживается перед ней на колени.       — Если ты сочтёшь его достойным человеком, с которым захочешь провести всю свою жизнь — я не буду против. Он не знает моего голоса, лицом мы похожи, так что эту неделю мы можем побыть самими собой. И если вдруг он тебя устроит…       — Спасибо, — она улыбается, кладёт ладони на его щёки, касается лбом его, — мой маленький глупый братик.       Шото ничего не отвечает. Так они сидят в тишине недолго, а потом она вежливо отправляет брата к себе, даёт обещание всё ещё раз обсудить. Шото кивает и уходит. В голове клубок беспокойных мыслей. Шото уже не знает, правильно ли он поступил, нужно ли было всё это…       Он поднимается на этаж выше, доходит до конца коридора и останавливается у двери. Задерживает на пару секунд дыхание, чтобы убедиться, что внутри никого и проходит внутрь. Он зажигает свечи, тут исправно убирались: ни на кровати, ни на письменном столе, ни на стеллаже с книгами — нигде нет пыли. Тодороки сбрасывает с себя платье, убирает его в шкаф, чтобы позже сжечь собственноручно, переодевается в ночную рубашку и, не думая особо ни о чём, укладывается спать.