Обман

      Сон сменяет ясность и непокой. Он поднимается с кровати с чувством, будто у него вырвали язык, забыв вколоть спасительного морфия. В общем-то всё это стихает, стоит ему покинуть комнату и прошмыгнуть в свой же гардероб, под который отведена комната больше той, в которой он провел эту ночь.       Он никогда не выбирает одежду «себе-по-душе», скорее «по-душе-здешней-молодёжи». Все эти воротники стоймя, обязательные кружева и широкие рукава, в которых иной раз тонут руки. Он бы сменил это всё на простоту. Не такую, какую он видел в деревне «дикарей», лучше, а ту, что не лишена прекрасного.       Шото мотает головой, натягивает штаны, рубашку и сапоги. Подходит к зеркалу в полный рост. Длинные волосы спадают на плечи, прикрывают глаза. Шрам приобретает чёткость, Шото касается его, проводит пальцами по сморщенной коже и невольно морщится, гася вспыхнувшую моментально ненависть.       Правда ненависть его проводник по жизни, причина многих его поступков. Она движет им, и он хватает швейные ножницы, тянет локон в сторону, одно движение — локон остаётся у него в руке, он не раздумывая кидает его на пол и… успокаивается. Злость отпускает его, даёт время на передышку, Шото кладёт ладонь на грудь, чтобы почувствовать собственный выдох и сердце, которое давно уже знает за что болеть.       Он собирает волосы, перевязывает лентой. Позже найдёт кого-нибудь, кто подстрижёт его. Что-то резко больно похолодало. Шото жмёт плечами — не его это дело, беспокоиться о здешнем холоде. Он даже соскучился по нему в той адской жаре, обитающей среди «дикарей».       Слуг вокруг него всё нет и нет — своеобразный отцовский знак.       Шото не откладывает свой к нему поход, не волнуясь о только-только уснувшей ненависти. Конец коридора, направо и до конца. За деревянными дверьми кабинет. Шото не стучится.       — Я учил тебя стучаться. Где твои манеры? — голос будоражит всё внутри. И ладно бы будоражил детство, так детство спит, калачиком свернувшись, спрятавшись среди других, чаще ужасных, чувств. И вот эти вот восстают, как по щелчку, по приказу, по голосу этому восстают. Шото корчит такое лицо, что любой отшатнётся и перекреститься, лишь бы Бог простил Тодороки Шото все его злые помыслы. — Ты почти опоздал. Я учил тебя поспевать всё вовремя.       — Плохо, видимо, учил, — сквозь зубы рычит Шото, выбивая из головы желание стянуть со стены лук и стрелы, сделать прицельный в голову.       — Напомни нанять тебе учителя по манерам. И оратора, — он отворачивается к окну, загораживая большой спиной ровно половину сада, виднеющегося за стеклом. — Будь вежливее сегодня вечером. Парикмахер ждёт тебя внизу, ты знаешь, где, будь добр, не попадайся никому на глаза до вечера. Во дворце полно гостей.       — Поучения-поучения, неужели больше нечего сказать? — шипит Шото.       — Я надеюсь, ты приведёшь себя в порядок, и ничем не выдашь себя перед ним, — и он оборачивается, пронзая взглядом.       «Сволочь» глотается резко, Шото больше ничего не дожидается, уходит на первый этаж, в маленькую каморку, где ждёт его добрый старичок-парикмахер.       — Ваше Высочество, — он кланяется настолько, насколько позволяет его радикулит и старость.       Шото поднимает руку, говорить этому старичку бесполезно, он едва ли слышит. Но стоит ему взяться за гребень и ножницы — он будто бы вновь приобретает молодость, и в мастерстве ему не остаётся равных. Шото прикрывает глаза и терпеливо ждёт, когда мастер закончит работу. Когда последний щелчок ножниц касается его ушей, Шото глядит вперёд, в зеркало, и чуть заметно улыбается. Он вернулся к прежнему себе. Пусть об этом говорит пока только внешность.       — Ваше Высочество, — опять поклон, Шото кивает, благодарит и отпускает.       Сейчас стоило бы почтить семью за завтраком. Только Шото совсем не хочется этого. Через множество витиеватых коридоров, он выходит на улицу. Запах утра касается кожи, пробивает почти до дрожи свежестью, и будоражит желание вновь почувствовать себя дома.       Шото оглядывается, срывается с места, стоит вспомнить ему, который час.       — Подождите! — окликает он конюха, а когда тот оборачивается, не спрашивая, Шото выдёргивает у него из рук поводья и запрыгивает на коня, уводя его галопом в город.       Город поутру уже живёт. Крыши красят ленты, флаги — Шото пропускает всё мимо глаз. Перед ним только дорога, ставшая известной ему лет десять назад. Дорога, ведущая глубже и глубже в лес. Шото чувствует это «глубже», когда крона деревьев служит укрытием от солнца. Становится темно и холодно. Шото дёргает поводья, сбавляет шаг, дышит медленно, запрокинув голову. Здешний траурный лес нравится ему гораздо больше того, где цветов немерено. Здесь тоже слышно море. Едва-едва. Но звук этот куда насыщеннее.       — Боже… — шепчет он сам себе, вглядываясь вперёд.       Дорожка вытоптана его конём, именно этим. Вспомнив о нём, Шото ласково гладит его по гриве, птицы над головой, за самым лиственным покрывалом, кричат ему что-то.       — Соколы… — поступь коня становится чуть быстрей, они выходят на утёс. — А вот и море…       Море отзывается музыкой в нём. Заставляет забыть на секунду всё происходящее, и побыть вдвоём с собой.       Пара минут прогулки, и Шото мчится назад. Море ли, крик соколов или чаек — что-то подталкивает его вернуться. Он возвращает коня, извиняется и быстро идёт в замок.       — Ваше Высочество, — сыпется отовсюду, стоит ему переступить порог. Голоса прислуги мешаются с голосами только что прибывших гостей.       Шото ничего не говорит, проходит мимо, прямиком в свою спальню. В след ему доносится странное «Нигде не слышала, чтобы он был грубияном».       На обед он тоже не пошёл, сославшись на усталость. Отдохнуть ему, правда, не дали. Забрали наряжать, как новогоднюю ёлку. В такие моменты Шото действительно чувствует себя ёлкой: притащили, поставили посреди комнаты, нацепили всякой мишуры, разве что на голову звезду не надели. Шото после всего этого нелёгкого мероприятия, тихо фыркает, и идёт в громадный зал, пестрящий, такими же как он, «ёлками».       — Шото! — сестрёнка виснет на нём у самого входа в зал. — Так тебе намного лучше!       — Ты сняла очки? — без очков она приобретала черты схожие с дамами на балу: теряла всё, что было в ней домашнего, оставляла то, что требовало нынешнее общество.       — Да, ты же был перед ним без них, поэтому… я подумала, будет странно надеть их сейчас, — она мило улыбается, тихонько оглядываясь по сторонам.       — Вы уже виделись? — Шото выжидает паузу, чтобы голос не дрожал. Только что-то плохо у него получается.       — Нет, — у неё румянец на щеках, она отводит взгляд и сцепляет руки в замок.       — Удачи, — он чмокает её аккуратно в лоб, желая искренне, чтобы Бакуго Катсуки ей осточертел и опротивел.       И она уходит, оставляя его у входа в зал, в наряде, в котором даже двигаться тяжело, с большущем смятением в душе.       Он вздыхает, оставляет всё не сказанное при себе, заходит в зал, чтобы смешаться с толпой и молча понаблюдать, как представят торжественно каждого из гостей, родственников, а потом, когда дойдёт очередь до него, набрать в грудь побольше воздуха, чтобы «не сказанное» не выпустить наружу.       Шото встаёт поближе. Герцоги, графы, маркизы — здешнее общество. Шото глядит на каждого из них внимательно от силы пять минут — голова идёт кругом от обилия рюшек, цветов и пышных юбок. Шото взгляд опускает в пол, ждёт чудеснейшего спасения. Оно наступает, когда почти заканчиваются не представленные гости.       — Единственный наследник…       Шото слушает, но не слышит дальше. Бакуго предстаёт перед ним в простых штанах, высоких сапогах, рубашке и накидке. И глядит сверху вниз на собравшихся. Шото чувствует, как взгляд его задерживается на нём. Как мелькает блеск в глазах, касается пальцами горла.       «Не могу дышать» — проносится в мыслях, и Шото отводит замутнённый взгляд.       Дышит часто, резко, слышит странное среди шума, закрывает уши. Не помогает. Зал наполняется тишиной, остаётся только звук чужих тяжёлых шагов.       — Шото! — единственный голос становится различим. Шото твердит себе: «Успокойся». Потирает виски и мочки ушей — шум вновь становится ясным. — Идём!       Сестра выводит его на лестницу, откуда недавно сошёл Бакуго.       — Четвёртый принц, Тодороки Шото! — чуть кланяясь, отводя руку к толпе, говорит герольд.       Шото ловит на себе сотню взглядов, упирает свой ровно напротив, на вход. Он очень рад, когда ему разрешают вернуться в зал — всё лучше, чем чувствовать на себе злые, встревоженные, чем-то обиженные взгляды родственников.       Шото бродит по залу час, слушает сплетни и разговоры. У дворянства одни заботы: хозяйство, мода и деньги. Обычно это и обсуждается. Сегодня что-то не так.       — Говорят, у них принято устраивать испытания раз в год, тех, кто не пройдёт — мучают, а потом убивают!       — Слышал, у них грозная армия, где каждый солдат владеет магией!       — У них дочь, кажется, за него выходит. Жалко девочку, слухи ходят, что мужья там не из джентльменов. И руку не побрезгуют поднять и на войну потащить. Жалко-жалко.       Шото вслушивается в их необычно громкие голоса, тяжело вздыхает, сдерживая вспыхнувшее раздражение. Слухи — настоящий яд. Одна капля — и всё тут. Мирись как хочешь с услышанным, кляни себя за то, что не в силах чего-нибудь изменить.       — Шото, стой! — отец окликивает его, отвлекая.       Шото останавливается, оборачивается. Отец под руку держит девушку, подводит её к нему. Милую, стройную красавицу-госпожу. Она чуть ниже его, с глазами темнее ночи, не менее тёмными волосами, собранными в причудливую причёску. Она не носит пышных юбок — её платье чуть темнее лимона и в пол. Шото прекрасно знает, кто это, потому берёт её аккуратно за руку, целует тыльную сторону ладони, а потом выпрямляется и улыбается ей тихонько, нежно.       — Моя леди, — шепчет он.       И Шото поражается тому, как она резко опускает голову и едва сдерживает улыбку, старается держаться величаво, как положено.       — Оставлю вас вдвоём, — он уходит, бросив на Шото грозный взгляд, в котором тот читает пресловутое: «Помни о манерах», и оставляет их среди толпы.       — Давно не виделись, — нечаянно шепчет она, поднимая на него взор. — Здесь ужасная духота. Может, выйдем в сад?       — Конечно, — Шото подставляет ей локоть, чтобы она ухватилась за него, и они выходят на улицу, где воздух свеж и пахнет морем.       В саду непривычная для последних часов тишина. Журчит вода в фонтане, перешёптываются вдалеке дубы, ветер ласкает их.       — Как Ваши дела? Слышала, Вы были недавно в путешествии, — не выдерживает она давящей тишины, нарушаемый только их шагами по выложенной камнем дорожке.       — Был, побывал в отвратительном месте, нет ничего особенного там, о чём Вам бы следовало знать, — он старается искренне холод в голосе заменить теплотой. И оно даже в какой-то момент получается, и девушка кажется ему в закатном свете невероятно обворожительной. — Вы надолго к нам?       — Ах, — звучит очень тихо, но заметно, потому что она смолкает и не остаётся больше заглушающего звука шагов, — на пару дней.       — Вот как, — и он не то, чтобы расстроен, намёка нет на это чувство, только появляется откуда-то странное смутное беспокойство.       Всё верно. Ни отец, ни мать не устроили ему огромнейший спектакль из-за его недавней выходки только из-за того, что у стен есть уши, а в эти «пару дней» их будет в разы больше. И тогда бы эта девушка оставила бы его. Шото думает, что он бы тогда убивался, если она вдруг решила бы уйти.       Они украшали друг для друга детство. Она — единственный человек, кто был с ним рядом в тяжёлые часы, та, что скрывала его изредка от гнева учителей, родителей и всех тех, кто «взрослые». Та, которая, приезжая раз в месяц, сидела с ним в саду, любовалась с балкона звёздами, когда никто из взрослых не смотрел. Для неё он вечно добрый, обожаемый друг-по-несчастью. И возлюбленный.       У Шото улыбка всегда на лице, когда она рядом, и вечное чувство спокойствия внутри. Его на секунду пробивает удивление. Почему же сейчас не остаётся ни грамма от прежнего спокойствия?       — Остаётся месяц, — начинает она внезапно, — и Вам придётся переехать к нам. Хочу спросить, Вы… правда хотите этого?       Шото глядит на неё сверху вниз.       — К чему такие вопросы? — мыслит он типично для «не-первого» принца. — Моё мнение здесь ничего не значит.       — Я понимаю, но… — она поджимает губы, глядит в сторону, взгляд её полнится заинтересованностью. — Ваша сестра…       Шото оборачивается ко входу в сад. Там Фуюми, подтянув подол платья, старается поспеть за широким шагом Бакуго Катсуки. Она что-то говорит ему — Шото совсем не слышит её голоса — Бакуго отвечает резко — его голос касается ушей.       — Извините, — Шото хмурится, хочет было оставить девушку здесь, чтобы пойти самому разобраться в ситуации, но она упрямо хмурится, будто бы подражая Шото, и идёт за ним, ловя его под руку почти в конце пути. Шото оглядывается на неё, смотрит с секунду и тихо мирится с таким положением вещей. — Что здесь происходит? Два взгляда упираются в него.       — Всё в порядке! — Шото чуть дёргается, когда слышит в голосе сестры дрожь и неприкрытый страх. Она же унимает в груди назревающую панику. Встретились снова Судьба и Предназначение. — Шото, правда!       А Шото важно перевести взгляд на Катсуки. Смотреть точно в глаза, чуть склонив голову, вспоминать яды-слухи. Бакуго приподнимает вопросительно бровь. Мысли путаются в голове, он осматривает Шото с ног до головы, силясь понять что же в нём будоражит сознание.       — Что ты сделал ей? — Шото сбрасывает с себя девичью ладошку, удерживающую его. Бакуго поднимает подбородок кверху, глядит надменно, как умеет.       — Какое твоё дело? — рык такой привычный в ответ, Шото его удачно игнорирует.       — Шото, всё правда хорошо! — Фуюми внезапно оказывается рядом, касается руки Шото.       Спокойствие не приходит. Злость внутри омывает органы, Шото твердит себе о спокойствии, но унять самого себя не выходит.       — Боже, Шото! Успокойся! Его можно понять; я только что заговорила с ним. Впервые за то время, что мы вместе. Он просто немного в шоке, не злись на него!       Он глядит на Фуюми. Сестра в порядке. Упирает руки в боки. Так что такое?       — Какого… чёрта? — говорит Бакуго, когда ноги пробивает дрожь, до Шото сказанное доносится как будто бы из-под воды.       Шото внезапно становится к нему на шаг ближе.       — Пойдёмте, Шото, — девушка берёт его за руку, пытается увести.       А он почему-то не имеет ни единой возможности взгляд отвести и сойти с места.       — Прошу за мной, господин, — Фуюми осторожно касается Бакуго и точно так же уводит его. Тот уходит без колебаний.       У Шото отчего-то ток по коже, и холод в сердце.       А Бакуго, кажется, горячо.