Обман

      Холодает. И будто бы прямо в душе, а не там на улице. Схожее посещало Шото всего два раза в жизни — в далёком детстве, отголосок которого он видит в зеркале каждый день, и недавно совсем, вчера, в саду.       — Ваше Высочество, — Шото переводит взгляд на запертую дверь, которую он для чего-то вчера подпёр деревянным неладно сделанным стулом.       «Чтобы, видимо, не сбежал».       Шото дёргается, когда мысль осознаётся им, — о чём она? — а потом поднимается с кровати, упирает взгляд на вспотевшие ладони, и глубоко вдыхает, чтобы с выдохом выпустить взволновавшее его этим утром чувство.       — Ваше Высочество? — вопрошает за дверью служанка, постукивая кулачком. — Его Величество ждёт Вас на завтрак.       — Иду, — говорит он, надеясь, что его услышат.       Он слушает её шаги, а потом тяжело поднимается, вздрагивает, но убирает стул, идёт в гардеробную, надевает удобные серые тёмные штаны, рубашку и пару новеньких сапог. Выходит из комнаты быстро, день за окнами стоит холодный, и был бы на дорогах снег и лёд — Шото бы испугался, что проспал до зимы.       Он идёт прямо по коридору, доходит до самой дальней, самой светлой комнаты, где застывает свет, охраняя время. Шото запирает дверь и проходит ближе к стене, уставленной, увешанной, заполненной и забитой изображениями богов и святых. Пару статуэток богов настоящих, живущих, подобно варварскому народу Катсуки где-то далеко, куда не доберёшься на лошадях или кораблях. Ещё с десяток тех, кто вряд ли есть на самом деле, но хочется верить в их мнимое покровительство. Остальные — иконы святых, почти история в картинах. Шото знает святых поимённо, богов — от силы два. Но приходит молиться как можно чаще, надеясь, что настанет день, когда он всё же сможет руководить собою. Сам.       Самая ли сокровенная это его мечта — мечта ли? — или просто одно из пагубных желаний. Он не знает, не хочет знать. Шото проговаривает слова молитвы, вкладывая рвущиеся наружу эмоции. Быть при дворе — потонуть во лжи. Здесь, вместе со светом, застывает правда, которую вливает он целыми литрами в тон своих молитв.       Сегодня нельзя засиживаться здесь, он договаривает последнее слово, ждёт ещё с минуту, встаёт, обводит взглядами чужие лица, и выходит.       Трапезная полнится тёплым светом. Не тем, что в молитвенной, совсем другим, тяжёлым, липким, окутывающим с ног до головы. Шото усаживается на одно из мест, не глядя на окружение. Фуюми оказывается по правую руку от него, её «муж» вместе с ней. Шото глядит на него с секунду, не успевая заметить ни раздражённого взгляда, ни голого торса.       — Брат, всё хорошо? — Фуюми заглядывает ему в глаза. Шото безумно хочется вернуться в маленькую комнату, лечь, заснуть и больше никогда не вставать. Силы будто бы с каждой секундой покидают его.       — Да, — отвечает Шото, беря себя в руки, и выпрямляется. — Просто плохо спал. Фуюми не успевает ничего ответить, помещение заполняется скрипом двери. Невеста Шото аккуратно переступает порог, сопровождающая её служанка прикрывает дверь. Она садится по левую руку от жениха.       — Доброе утро, — чуть улыбается она.       Шото улыбается в ответ, кивает. Силы возвращаются к нему.       И виснет в трапезной гнетущая тишина. Вязкая, густая, она заполняет комнату, травит их дыхание. Шото не хочет смотреть по сторонам, голова гудит. От холода, вероятно. Он потирает пальцами переносицу.       — С Вами всё в порядке? — Шото улыбается, слыша, как голос у неё дрожит.       — Да, — он спокойно говорит. И замолкает.       Молчание нарушается очередным громким скрипом. Дети встают, когда две королевских пары входят в трапезную. Шото склоняет голову, аккуратно наблюдает, как сестра касается Катсуки рукой, заставляет его сделать так же. Шото чуть слышно хмыкает, видя хмурое лицо Катсуки.       — Садитесь, — Шото узнаёт властный отцовский голос, потому поднимает голову, чтобы взглянуть на него, чуть вздёрнув подбородок.       Они садятся, им приносят еды, Шото не трогает своей, аппетит резко пропадает. То ли из-за здешней атмосферы, то ли из-за усталости, но он так и не притрагивается к завтраку, а время близится к десяти.       — Были бы рады видеть здесь Ваших родителей, — слыша мамин голос, Шото поворачивает голову. Улыбка касается его губ.       Она редко завтракает со всеми, но, когда всё же приходит, Шото не может сдержать радости внутри. Мама хранит его от бед, служит самым счастливым талисманом. Её слова Шото на долгое время запоминает. Они для него такое мизерное, но приятное утешение. Катсуки медлит, молчит. В его голове звучит наставленье матери — о вежливости, о здешних людях и неприятностях.       — Да… — и он всё-таки не находит, что ответить.       «Ну хорошо, что рады» — ответил бы он что-нибудь вроде этого. И было бы это нормально, будь он дома, но здесь… Что для них грубо, что нормально?       — Как поживает госпожа Мицуки? — Шото углядит на Катсуки и видит на его лице отчётливое «что мне говорить?». Шото невольно прыскает со смеху.       — Нормально, — Катсуки смешок прекрасно слышит, потому отвечает в своей привычной манере.       — Шото! — возмущённо шепчет сестра, которая сразу всё понимает.       — Что? — спокойно и серьёзно глядит на неё Шото.       Такое происшествие на завтраке сразу снимает с него напряжение, заставляет забыть о холоде всё ещё ползущем по ногам.       — Сегодня мы отправимся на охоту, — медленно проговаривает отец, и Шото едва удерживает вздох предвкушения. — Тебе вряд ли это будет интересно, но если ты когда-нибудь явишься в мир людей, то знания ведения охоты тебе пригодятся.       Шото хмурится. В его словах не хватает одной самой главной истины — «если явишься сюда, то только для войны». У Шото внезапно складывается мозаика. Осознание впивается в мозг иголками, травит мысли все, оставляя одну не тронутой. Фуюми нужна племени варваров, чтобы задабривать мифических существ. Варвар нужен людям, чтобы…?       Катсуки чувствует какой-то отголосок дрожи. Кидает взгляд на свою невесту. Стук сердца и дыхание — всё в порядке. Она даже улыбается. Так откуда дрожь?       — Да, — односложно отвечает Катсуки.       Шото не слушает разговор дальше. Странное волнение окутывает его, и он не может реагировать на происходящее.       — Шото, — он даже не понимает, кто зовёт его. — Готов ли ты уехать с Момо к нам? Тебе, как будущему правителю, следует познакомится с нашим народом, мировым положением, наукой, — право, нам есть, чем тебя удивить! — поэтому мы предлагаем, после торжества, отправиться с нами.       Шото, обернувший голову в сторону говорящего, встречается взглядом с матерью своей невесты. Она никогда не была за то, чтобы Шото и Момо были вместе. Шото искренне старается игнорировать неприязнь в её голосе и взгляд исподлобья.       — Я подумаю, — ответ резкий и чёткий.       Она отчего-то улыбается ему, Шото опускает взгляд, не слушая что там дальше они говорят.       Они поднимаются из-за стола через двадцать минут, уславливаются встретится через час. Шото особо не собирается, надевает белую рубашку и сверху синий камзол без рукавов. Охота — почти торжественное мероприятие.       Шото плюхается за стол, кладёт на него руки, а на них устраивает голову. Вдох-выдох. Чувство времени уже утрачено, Шото не знает, сколько проходит, сколько он вот так лежит, уперев взгляд в деревянную дверь своей комнаты. В какой-то момент он засыпает. Он не просыпается от скрипа двери. Звук аккуратных, тихих шагов не касается его ушей.       — Шото, — а вот женский голос заставляет его резко поднять голову и напугать тем самым девушку.       — Простите… — мямлит он спросонья. — Не хотел Вас напугать.       Невеста чуть улыбается, прижимая руки к груди.       — Вы задерживались, я волновалась…       Шото поднимает руку, останавливая её. Молча встаёт рядом так, чтобы девушка могла взять его под локоть. Она сразу понимает его. Так они идут вниз, на улицу, где их уже ждут. Площадка перед замком полнится прислугой, солдатами и знатными особами, которых Шото видел вчера в парадном зале. Идти такой большой группой на охоту не самая умная затея, но Шото уверен, отец выкупил пару сотен разных зверюшек, чтобы выпустить их в лес, и чтобы на всех хватило добычи. Шото обводит взглядом собравшихся. Большинство, как ни странно, дамы, сменившие пышные юбки на более скромные — Шото чуть вздрагивает, тело помнит неудобства от женской одежды. Но дамам не место на охоте, им развернут шатёр на поляне или беседку, или просто расстелют пледы, — что очень вряд ли, — на которых они пообедают, ожидая своих кавалеров. Ну и обсуждая, кто окажется в этой схватке лучшим.       Чуть поодаль ото всех прислуга держит шеренгу лошадей. Шото насчитывает десятку. Все породистые, с ухоженной гривой, готовые водрузить на себя наездника. Шото улыбается и сдерживает порыв оставить девушку и подойти к лошадям.       — Сюда, — раздаётся позади голос сестры, которая выводит под руку мужа.       На него натянули короткий камзол и высокие ботинки, и теперь, мешая его варварское чувство стиля — большие серьги и длинную красную накидку, украшенную мехом — со здешним вычурным, он странно выглядит. Будто соединяются невозможные вещи. Он привлекает к себе внимание, Шото прыскает, скрывая смех.       Что-то часто он смеётся, видя неумелого и неуместного Бакуго.       Шото решает об этом не думать. Он аккуратно отцепляет ладошку девушки от себя, кивает ей, убеждая, что всё в порядке, протискивается через толпу, теряясь в ней и, оставаясь незамеченным, наконец, подходит к коню, касается мягкой гривы. Это тот самый конь, что прокатил его до края леса, дал почувствовать дом, услышать море… Шото вспоминает то место и задерживает дыхание на пару секунд. Может, к чёрту охоту?       — Точно, — решает Шото.       Сегодня он находит странное в себе, непонятное. Что-то кричит ему о чём-то на каком-то неведанном языке, взывает к сердцу, которое он любит слушать. Вздох нечаянно вырывается, Шото касается пальцами виска. Мысли накладываются одна на другую, вяжутся в узлы, но чёткой картины так и не выстраивается.       — Вы никогда не ездили на лошади? — голос сестры доносится до него приглушённо, справа. Он невольно голову поворачивает и встречает недолгий взгляд Фуюми.       Он понимает, что означает её взгляд, потому вздыхает, похлопывает коня по холке, мол, «ещё приду», разворачивается и подходит к Фуюми. Глядит на Катсуки, как на безнадёжного ребёнка. У того от подобной наглости гнев расползается где-то у сердца. Катсуки этот гнев вплотную к сердцу отчего-то не подпускает, и дивится сам такому своему поступку.       Шото выводит лошадь чуть-чуть вперёд, берёт поводья, натягивает их и вручает Бакуго. Тот вопросительно приподнимает бровь, Шото на этот жест наклоняет голову в бок. Такой их немой диалог. Шото вздыхает, кивает подбородком на стремя и поглаживает лошадь, чтобы она не опрокинула неумелого наездника. Бакуго ставит ногу в стремя, глядит на Тодороки.       «Так?»       Шото кивает:       «Так».       Катсуки, шумно выдохнув, подтягивается и хватается свободной рукой за седло, и усаживается. Лошадь фыркает и хочет взбунтоваться — Шото поднимает руку до её уха.       — Если господин такой неопытный наездник, может, тебе лучше побыть с ним? — Шото чувствует чужую руку на плече. У Фуюми на лице так и читается «извини».       — Он справится, — после короткого молчания отвечает Шото, последний раз проводит ладонью по светлой гриве и возвращается к своему коню.       Лёгкая улыбка на губах, Шото не может её сдержать. Эта его любовь к природе и всему живому зародилась в нём так давно, что он вряд ли когда-нибудь вспомнит. Но он с радостью променяет увеселительный вечер на быструю пробежку. Он забирается на коня, переводит взгляд на толпу.       Отец всё же решает разделить десятерых охотников на группы. Он берёт в свою Бакуго и отца его, Шото, невесты. Сам же Шото достаётся парочке товарищей-незнакомцев.       — Держись за нами, — заботливо обращается к нему один из взрослых, возомнивший себя здесь провожатым.       Шото кивает. Их группка выступает в северо-восточную часть леса. Слуха касается пение птиц, голову укрывает тень от кроны деревьев. Шото ловит взглядом невесту, которая спешит к нему, подтянув подол светлой юбки. Она не позволяет себе отдышаться, протягивает Шото лук и стрелы.       — Вот, — она чуть наклоняет голову, пытаясь скрыть тяжёлое дыхание.       — Спасибо, — он улыбается ей, закидывает колчан на спину.       Другим выдают по ружью.       — Может, Вам тоже лучше взять более серьёзное оружие? — она вскидывает голову вверх, чтобы смотреть ему в глаза.       — Лук и стрелы — несерьёзное оружие? — отвечает он резко, а потом вздыхает. — Прошу прощения. Не вижу смысла в замене.       Она шепчет тихое «Удачи», оставив выводы и опаски при себе, уходит к другим.       — Аккуратнее с дамами, — чуть с насмешкой, оборачиваясь на Шото, говорит «провожатый».       Шото молча дожидается момента, когда все распрощаются со своими жёнами и невестами, просто понравившимися дамами, и наконец соберутся у края леса, чтобы надолго остаться в нём.       У Шото, видимо, особый дар ко лжи.       — Я, пожалуй, вернусь, — чуть громче шёпота говорит он, оказываясь максимально близко к одному из его группы, когда они уже достаточно отошли от людных мест.       — Струсил, мальчик? — даже с какой-то грустью говорит он. — А не заблудишься?       — Нет.       И он, не дожидаясь больше слов, разворачивает коня, идёт обратно. Как только тонут в лесном шуме чужие шаги, Шото подстёгивает коня, который трусцой несёт его к морю. Ветер путается в волосах, Шото чертыхается, а потом его обволакивает шум прибоя. Он тонет в этом шуме и считает секунды до того заветного момента, когда вдалеке явится морская гладь.       И он, почти достигнув цели, останавливается. Замирает, таит дыхание.       Медведица, увлечённая до того двумя медвежатами, оборачивается на него.