Обман

      Бакуго вздрагивает. Вдоль позвоночника ползёт склизкое, мерзкое чувство беспокойства. Он возвращает взгляд на короля, сопровождающего его.       — Я бы приготовил ружьё на твоём месте, — говорят ему, когда перед ними маячит косуля.       Катсуки замечает родник. Животное, наверное, будет там. То, что люди называют «ружьём» ложится в руки Катсуки. Он нагляделся на эту штуку по пути, понял принцип его работы, но использовать его… Бакуго с природой дружен — он вырос среди неё.       Что-то колется под ребром — Бакуго кладёт на грудь ладонь. Сердце колотится от забытого давным-давно чувства.       — Эй, — обращается он к первому попавшемуся человеку, убирая за спину ружьё, — Фуюми… чего-то боится. Ей страшно.       Он замолкает, слыша в собственном голосе незнакомые нотки. Он ли это вообще говорит? Бакуго оборачивается туда, куда зовёт его ощущение. Оно борется с его сознанием, манит, заставляет мир померкнуть. Он уже не видит, идёт ли кто за ним или его давно потеряли из виду. Он гонит лошадь, подстёгивая.       Чуткий, острейший слух ловит шелест листьев и звериный рык, длившийся секунду и тут же смолкший. Медленно. Для Бакуго лошадь — медленно. Он привык к совсем другим ездовым зверушкам. Но их нет сейчас, он стискивает зубы, проклиная отсталое человечество.       Дыхание сбивается, стоит достигнуть, как ему кажется, нужно места. Тишина впивается в уши, Катсуки лихорадочно оглядывается. Больше не чувствует. Эмоции, выпустившие душу, стихают, возвращая трезвость мыслей. Он спокойно вдыхает, чтобы вновь оглядеться.       Бакуго Катсуки не знает этого леса, потому медлит с минуту, а потом наугад выбирает сторону.       «Чем ты думал, бросаясь невесть куда?» — он почти ругает себя мысленно. — «Куда ты ринулся, кретин?»       И на смену не приходит больше ничего. Беспокойство за жену улетучивается, словно не было его. Бакуго невольно думает о ней, выстраивает в памяти образ хрупкой лгуньи-девушки с невероятно сложным характером. Катсуки помнит её в моменты, когда были они в его доме, как горели у неё глаза, как брови хмурились при взгляде на Бакуго. Катсуки прыскает с такого её образа.       Она несколько меняется, будучи дома. Катсуки эти изменения сбрасывает на пресловутое «рыба в море». Она вернулась домой — обрела силу в родном «море».       Бакуго выдыхает, фыркает. Будто море ему мерещится, он слышит прибой, как волны касаются берега, уходят вновь в бескрайнее, растворяясь в нём. А потом носа касается его запах. Дикий для Бакуго. И он спешивается, выводит лошадь на берег.       Здесь солнце уходит за горизонт, отражается на водной глади бликами. Бакуго расслабляет плечи, глядя на прячущееся солнце. У них такой пейзаж — большая редкость. Их племя живёт у леса, который, кстати, страшнее здешнего. Днём в нём темно, как ночью. Ночью в нём исчезает всё — деревья, трава, тропинки, — остаётся сплошная непроглядная темнота.       Бакуго дёргается и останавливается. Запах крови доносится до него. Он отрывается от пейзажа и глядит прямо перед собой. За секундную заминку-осознание возвращается беспокойство, страх до дрожи, Бакуго чуть ли не задыхается от всего нахлынувшего. Младший брат жены, разорвав рубашку, перетягивает рану на руке. И вот теперь Бакуго действительно забывает, как дышать.       Шото не поднимает на него взгляда, не замечает Катсуки. У него перед глазами пляшут ромбики, пальцы едва ли в состоянии затянуть узел, правой руки он и вовсе не чувствует. Вдох даётся ему тяжело, зато выдох вырывается, как загнанный зверь из клетки. И Шото дышит так дальше шумно, безвольно опустив руки. Ладони зарываются в успокаивающий тёплый песок. Катсуки наблюдает за ним в оцепенении, которое спадает через пару секунд.       — Какого чёрта?! — неожиданная злой голос Катсуки пугает и Шото, и его самого. Первый поворачивается резко и шипит от боли, второй отпускает поводья и подскакивает к нему.       Шото, явно такой встречи не ожидавший, немеет, открывает рот, чтобы что-то высказать, возмутиться, но ничего не выходит. Взгляд алых глаз пылает злостью, Шото хмыкает и молчит, уткнувшись взглядом в ключицу Бакуго. Спокойствие убаюкивает его, и он закрывает глаза.       — Эй, — Бакуго опрометчиво дёргает его за плечо. Боль расползается по руке, и Шото рычит, глядя яростно на Бакуго. — Не спи.       — Тебе-то какое дело? — огрызается Тодороки и как будто в протест аккуратно укладывается на песке, пристроившись на здоровой руке.       — Эй! — Бакуго хмурится, рычит. — Ты совсем идиот?       Он присаживается перед Шото на корточки. Тень опускается на его лицо.       Бакуго хочется, чтобы в этот момент о них забыли. Потеряли на пару часов, оставив дожидаться рассвета здесь. Он одёргивает себя от этой мысли, думая, как жестока была она к Тодороки. А тот, будто бы счастливый, уголки губ приподнимает, закрывает глаза, вдыхая глубже морской воздух.       Вода касается сапог, Бакуго всё равно на это. Он тянет руку к чужому лицу, останавливается на секунду.       «Что ты делаешь?» — обращается он к себе, миру и Судьбе.       Катсуки касается щеки Шото двумя пальцами, проводит от виска до подбородка. Шото открывает глаза, чуть поднимает голову, уставившись застланными пеленой глазами куда-то сквозь Бакуго. У последнего же внутри стрельбище разворачивается. Стреляют всех — Печаль, Обиду, Злость и Радость…       Бакуго кажется, будто он Тодороки знает совсем давно, будто видел его много раз, будто взгляд его встречался прежде… Мелькает мысль, а не продать ли душу дьяволу, чтоб избавится от всех этих предрассудков.       — Эй… — слабо-слабо зовёт его Тодороки, и замолкает.       Бакуго переводит взгляд на приоткрытые его губы, костяшкой указательного дотрагивается до нижней губы, проводит под ней.       Шото кажется, что вот-вот расплавятся губы, будто бы он сам сгорит. Озноб, преследовавший его с утра, второпях от него бежит, когда Бакуго оказывается рядом. Мир становится чётче, слух ясней, Шото теряется в этом.       — Пойдём, — шепчет Бакуго, опускаясь на колени перед ним, склоняясь ниже, почти над ухом, убирает от Тодороки руки.       Шото мотает головой.       «Нет».       — Ты ранен, — горячая его ладонь ложится чуть ниже раны. Невесомо, чтобы не вызывать ни грамма боли. — Тебе нужно к лекарю.       Шото вновь мотает головой, не желая произносить слова. Песок и Катсуки — оба греют его, заставляют почувствовать себя в умиротворяющей безопасности. Боль уходит, стоит Катсуки коснуться его руки — у Шото нет сил сказать об этом. Что это? Так надо, так положено?       Здоровой рукой, самыми кончиками пальцев, Шото дотрагивается до его колена. Бакуго на это реагирует: упирается подушечками пальцев в чужие. Шото вздрагивает чуть-чуть, позволяет пальцы переплетать. И он внезапно находит силы дёрнуться и почти перевернуться на спину. Бакуго в эту минуту просыпается.       — Подожди! — он придерживает его за больную руку, возвращает в прежнее положение, чтобы стянуть с себя накидку и постелить её прямо Тодороки под спину, а потом самому аккуратно уложить его на неё. — Что ж ты делаешь, ненормальный?!       Вот этот рык почти успокаивает Шото, он не понимает причину своей улыбки. Бакуго тихо выдыхает. То, что только что с ним происходило — что-то схожее с неизвестностью. Катсуки отбрасывает об этом мысли, поднимается, устраивается по другую сторону от Тодороки.       — Я осмотрю, но ничего не обещаю, — Катсуки дожидается кивка, а потом стягивает с руки импровизированную повязку.       Запах крови отрезвляет, даже заставляет поволноваться.       — Болит? — Шото мотает головой. — Плохо.       Бакуго нависает над ним, ставя руки по бокам от его головы.       — Я кое-что нарушу, — выдыхает Бакуго полудрожащим тоном, — только ты никому не говори.       Шото бы рассмеялся, если бы были на это силы. Он уже Бакуго едва ли видит, но, если прищурится, алые глаза блестят закатным солнцем. Шото скрывает сам от себя досаду, когда Бакуго отстраняется и чуть приподнимает раненную руку.       А потом проводит тыльной стороной ладони рядом с раной — Шото при этом видит отблеск зелёного света в его глазах. Боль пронзает всё тело по частям: рука почти в то же мгновение чувствует всю упущенную боль, которая мчится по телу дальше, к ключице, груди, проходит под рёбрами, как сотни мелких-мелких лезвий, уходит в ноги — Шото выгибает спину, кусает губы, чтобы не завизжать. Стон всё же вырывается, разрастается до выкрика, когда боль возвращается к руке.       — Терпи, — у Бакуго кружится голова. Делить силу свою — считай самого себя — и болезненно, и приятно… и запретно. У Бакуго сводит руки, пот щекочет лоб.       Когда всё заканчивается, оба чувствуют огромный груз, будто скинутый на них с небес. Катсуки утирает тыльной стороной ладони лоб, точно так же стирает пот со лба Тодороки, убирает прилипшие пряди.       «И ты снова спас меня» — глотает слова Тодороки.       Он почти произнёс это, почти выдал себя, обман, почти нажил себе врага.       Шото дышит тяжело, чуть вздрагивая иногда от возрастающей на секунду боли.       — Не спи, — он уже слышал это, Шото поворачивает голову к нему.       Пелена перед глазами наконец отступает, позволяя Шото рассмотреть Бакуго. Растрёпанный вид идёт ему куда больше прежнего, — Шото закапывает глубже эту мысль и ещё десяток прочих, — ему тоже тяжело. Шото осознаёт внезапно всё произошедшее, находит силы дотянутся до раны на руке. Две полоски-шрама скрытые под коркой застывшей крови.       — Помнишь, никому об этом не говори, — Бакуго вновь нависает над ним, смотрит в глаза, принуждает сердце пропустить удар. Шото хочется кивнуть, но не выходит. Бакуго понимает его без слов. — Дай мне минуту, и мы вернёмся.       Последнее слово эхом остаётся в мыслях Тодороки, и он отворачивается от Бакуго. Море спит, успокоив волны. Шото вытягивает к нему руку, чтобы вода дотронулась до кончиков пальцев.       — А тебе неймётся, да? — Бакуго на кой-то чёрт тянется вновь к нему.       — Что-то очень ты разговорчив, — замечая наконец-то странно-томный тембр, набираясь сил и воздуха, отвечает Тодороки.       — Идём, — Бакуго поднимается, отряхивается.       Шото хочет последовать его примеру, тело, видимо, очень против. Несказанное «Осторожней!» стынет в воздухе, Бакуго придерживает его за талию, прижав к себе руку, которая теперь не болит. Шото опирается на его плечо, позволяет глядеть в глаза. А потом неожиданно ни для себя, ни для Бакуго кладёт ладонь на его щеку, поглаживая влажным, пахнущим морем, большим пальцем. Бакуго берёт его ладонь, останавливает, опускает. Секунда — ладонь возвращается на лоб Тодороки, и он жмётся к ней.       — Только не спи, — шипит Бакуго, закинув его руку себе на плечо, глядит на лошадь, ждавшую их до этого момента. — Идём?       Тодороки упускает только-только проявившееся сознание, Бакуго понимает, что Тодороки лихорадит и оттого он творит нечто невразумительное, неважное. И как-то странно колется в груди от понимания этого факта.       Шото не помнит, как они шли, встретилась ли им медведица на обратном пути, проронил ли он хоть слово в благодарность, сказал ли ему что-нибудь Катсуки. Но когда они выходят из леса, Шото чувствует, что хочет обратно. Люди окружают их, разъединяют. Шото слышит выкрики, прежде чем утонуть во сне.       Бакуго отдаёт Тодороки кому-то в руки, игнорирует вопросы.       Шото доставляют в одну из ближайших спальных комнат, опускают на кровать, лекарь с причудливой кожаной сумочкой вбегает следом в сопровождении слуг.       — Что произошло? — осматривая тяжело дышащего принца с головы до ног, интересуется он.       — Не знаю! — на выдохе, едва ли не крича, отвечает ему Момо.       Фуюми остаётся с Катсуки, спрашивает его одно и то же.       — Что произошло?       Катсуки глядит на неё, видит омут волнения в глазах, склоняет голову, потом кланяется сам. Фуюми не понимает такого его порыва.       — Заклятие спадёт через сутки, может, раньше, всё зависит от него, — говорит он, не поднимая головы. — Могу в этом признаться только тебе.       Теперь Фуюми становится всё ясно. Она ничуть не злится. Но где-то в душе зарождается такое жгущее всё нутро беспокойство. Вдруг Бакуго обо всём догадается?       Фуюми ничего не говорит, делает вид, что в обиде, убегает к брату. Тот глядит на неё из-под полуоткрытых век.       — Ваше Высочество, — лекарь нарушает секундную тишину, — я не нашёл никаких видимых повреждений, только лихорадит его.       Она поднимает руку, просит его удалится, смотрит на брата, у которого губа дрожит, и чёлка липнет к вискам, а потом кидается ему на шею.       — Шото! — столько жалости в её голосе.       Он прижимается к ней щекой, успокаивая. Силы тихо-тихо к нему возвращаются, он даже не чувствует холода.       — Что… он сделал? — Шото отстраняется от неё.       — Изменил, — просто отвечает она, опуская взгляд. — Он поделился с тобой собою, своей жизнью, понимаешь? Его народу разрешено такое делать только с суженными, потому что они проходят свадебный ритуал. Но, Шото, дела страшней…       Шото вопросительно изгибает бровь, силясь сосредоточится.       — Раны жены он лечит целиком, раны чужих людей возвращаются через день или, он говорил, может, раньше, — её волнение дрожью отражается от стен, впивается в Шото множеством стрел. — Если мы хотим сохранить тайну, нужно…       Она замолкает, прикрывает рот рукой, удивляясь, как она вообще могла о таком подумать. Чёрное враньё убьёт её когда-нибудь.       — Сколько уже прошло? — дыхание восстанавливается, Шото окончательно приходит в себя.       — Не знаю…       Шото обводит взглядом комнату, натыкается на раскрытую кожаную сумку. Ему хватает секунды, чтобы дотянуться до первого попавшегося короткого ножечка, ещё секунда уходит на то, чтобы замахнуться, стиснуть зубы, и рубануть по шраму. Боли нет в первые два мгновенья, позже Шото кусает губы, кровь стекает по руке, Фуюми кричит, Шото зажимает ножечек в руке, прячет рукоятку под рукав.       Влетает лекарь, кто-то ещё — от боли сводит челюсть, он сжимается, подтягивает ноги к груди, а потом внезапно расслабляется, позволяет перевязать новую рану. Катсуки стоявший до этого за дверью, опускается перед ней на корточки. Что-то сжимает лёгкие.       — Рана открылась, — рыдая, прерываясь на всхлипы, говорит ему Фуюми.       А ему не хочется её утешать, больше волнует человек за дверью. Но так нельзя. Он поднимается, приобнимает её за плечи.       — Ему помогут, — холодно отвечает он, оборачиваясь на дверь.       Фуюми хочется спросить, чувствует ли он что-то к Шото, но это был бы самый глупый способ выдать тайну.       Они уходят.

***

      Шото просыпается среди ночи, лихорадка всё ещё вьётся вокруг него. Спать не хочется, он поднимается и тут же натыкается взглядом на ножечек в руке. Лезвие впивается ему в ладонь, Шото фыркает, как лекарь подобного не заметил? А потом судорожно выдыхает, понимая, хорошо, что не заметил. Он поднимается, оставляет ножечек на столе, берёт первый попавшийся платок, зажимает его в ладони, чтобы больше не выпустить крови, и выходит на мизерный балкон. Ветер путается в волосах, и это к лучшему, оно успокаивает. Шото вглядывается вдаль, а потом прикрывает глаза, отдаваясь ветру.       День всплывает в мыслях, и Шото чувствует, как горят его щёки. Вспоминается Бакуго Катсуки держащий его за талию, гладящий по щеке, стирающий пот со лба… Шото прикрывает ладонью рот. Думать об этом не положено.       — Не спится? — Шото едва успевает среагировать и отступить назад.       Бакуго опускается на перила балкона аккуратно, тихо.       — Нет, — отвечает Шото.       «Нельзя его впускать» — всё, о чём думает Шото, утыкаясь взглядом в алые глаза. Бакуго оказывается рядом, складывает на перила руки.       — Ты помнишь, о чём я тебе говорил? — Шото вздрагивает, он пришёл только чтобы спросить об этом?       — Да, — все произнесённые им фразы застывают во вчерашнем дне. — Я никому не скажу. Но почему?       Шото думает, что было бы странно, если бы он не спросил.       — Не важно, просто молчи, — шепчет он и замолкает.       Шото тоже предпочитает уткнуться взглядом куда-нибудь, лишь бы не видеть Бакуго. Ему кажется, что он моментально проиграет, если позволит себе взглянуть на него.       — Эй, — Шото вспоминает это чувство. Точно такое же, которое он испытывал, когда Катсуки принёс ему платье в комнату, а потом, схватив за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Будешь должен.       Бакуго говорит первое, что на ум приходит. И только для того, чтобы удержать Шото хоть на секунду дольше рядом. Это эгоистичное желание преследует его всю ночь.       — Да, — кивает Шото и вновь глядит Катсуки в глаза. И чуть улыбается. — Спасибо за всё. Но не думайте, что я перестану приглядывать за тем, как Вы обращаетесь с сестрой. Будьте с ней мягче.       Бакуго ничего не говорит, Шото оставляет его на балконе.       И прячет ножечек под подушку.       Бакуго это, конечно же, замечает.