Вне правил

      Джонатан нёсся по коридорам Народного Дворца. Он почти не чувствовал пола под собой. Как будто он просто… крошился с каждым шагом.       Что-то случилось.       Он слышал взрыв. Такой силы, что, казалось, тряхнуло весь дворец, всю его громаду.       Это не могло быть просто совпадением, когда до отъезда родителей в Республику оставались считанные дни.       Джонатан вылетел на площадь.       Красивую, залитую солнцем площадь, всю из нежно-голубого мрамора с бежевыми прожилками. Маленькое небо прямо посередине дворца.       Небо, залитое кровью.       Он слышал крики, вопли.       Джонатан, дёрнувшись, медленно повернул голову. Вопили Нейтан и Джейден. Солдаты Первой когорты бегом несли их в крыло целителей.       Они же были с родителями.       Где родители?       — Отец! Мама! — крикнул он. Ответа не было. — Бен! Кара!       Никто не ответил.       Джонатан вцепился в первого попавшегося ему солдата.       — Где?.. — начал он.       И не закончил.       Джонатан увидел.       Белое платье, залитое кровью. Золотой плащ, тонувший в той же самой красной луже. Две остекленевшие пары глаз — серые и зелёные — уставились в потолок цвета летнего неба.       Он не помнил, как он дошёл до них. Не помнил, как рухнул в лужу их крови, как штаны на его коленях пропитались красным.       Джонатан помнил только свой вопль в потолок. Помнил, как драл на себе волосы, крича в никуда.       Никто его не слышал.       Они его не слышали.       Он видел Бердину, выбежавшую из коридора. Видел, как она едва не рухнула, мгновенно остановившись. Её лицо исказилось, как будто его смяли одним движением, её рот раскрылся в немом крике ужаса.       Она подлетела к отцу, когда к матери подбежала другая Морд-Сит, Рикка, кажется. Они вдвоём пытались вернуть родителей, вернуть своих Магистра и Мать-Исповедницу. И у них не получалось.       Там почти нечего было возвращать.       Джонатан услышал вопль Зедда. Старый волшебник рухнул на колени рядом с отцом. Зедд взял его голову в руки и прижал к груди, укачивая, словно ребёнка.       — Мой мальчик, — рыдал он, шепча. — Мой единственный внук!       Джонатан уже не кричал. Он просто трясся, всхлипывая, не видя ничего от слёз.       Зедд схватил его за плечо. Он смотрел на Джонатана ошалевшими от горя глазами.       — Джонатан! — выпалил он. — Мальчик мой, не надо тебе на это смотреть. Иди! Иди и найди Эрин, не подпускай её сюда, ты слышишь? Джонатан, ты слышишь?!       Он слышал.       Просто не мог пошевелиться.       Куда он пойдёт? Мать и отец были здесь. Кара и Бен лежали здесь. Куда он мог уйти?       Зедд, встряхнув его, крикнул:       — Магистр Рал!       Джонатан в шоке уставился на него. Смотрел, как по старому, испещрённому морщинами лицу текли слёзы.       Джонатан не был Магистром Ралом. Магистр Рал — это отец.       К ним подбежал Иван Орлинский. Светловолосый коренастый мужчина, лидер группы постсоветского пространства. Он остановился как вкопанный. Открывал и закрывал рот, не в силах выдавить ни слова.       — Это я… — наконец выдохнул он. — Это я виноват...       Джонатан вперился в него взглядом.       Иномирные.       Взрыв такой силы могли создать либо волшебники, либо иномирные.       Родители поддерживали их, родители помогли им, родители дали им дом, даже несмотря на то, как они плевались в сторону «дикой» Д’Хары. И что они получили взамен? Чем отплатили им эти неблагодарные... скоты?!       Ножом в спину.       Медленно переведя взгляд на собравшихся вокруг солдат, Джонатан прорычал:       — Взять его.       Грохот кулаков о нагрудники и ровное «Да, Магистр Рал!» были ему ответом.       Теперь Магистром должен был быть Джонатан. Ему было всего шестнадцать. Куда ему носить такой громкий титул? И тем не менее его приказ был исполнен немедленно под крики Ивана Орлинского.       Он был виноват? Так пускай заплатит за свою вину, заплатит, как и Джонатан, собственной семьёй.       — Найти Александра Орлинского! — прошипел он.

***

      — Я не могу, — трясясь, прошептал Джонатан. — Не могу!       Он держал руки на груди каждого из близнецов так долго, что ему казалось, будто ладони приросли к покрывалу. Он закрывал глаза, стараясь сосредоточиться, до искр под веками, до головной боли, но… Он не мог. Его магия отказалась отвечать. В самый важный, в самый нужный момент собственный дар подводил Джонатана.       — Зедд! — всхлипнул он. — Что нам делать?       Зедд, вконец измученный, едва сумел поднять на Джонатана глаза. Он вот уже три часа пытался залечить раны близнецов, вот уже три часа Морд-Сит дежурили за дверями, чтобы, чуть что, вернуть Нейтана и Джейдена дыханием жизни. И ничего не получалось. Не все раны могли быть залечены, даже если ими занимался Великий волшебник.       Близнецы больше не кричали. Едва Зедд пришёл — тут же, коснувшись их лба, погрузил мальчиков в сон. Но это не значило, что они не мучились. Просто сказать не могли.       «Создатель! — взмолился Джонатан. — Им же всего шесть!»       Зедд пытался снова и снова. Закрыв глаза, делал вдох и не переставал дышать, пока не заканчивал исцеление. Но ничего не получалось. Он отдавал им всё, едва держался, чтобы не рухнуть без сил самому, но всё же опять пытался.       Джонатану было страшно.       Зедд был стар.       Он не был бессмертным.       Зедд схватился за руки Джонатана. Приказал ему сделать глубокий вдох. Затем выдох. Ещё и ещё. Снова приказал вдохнуть. И, не выдыхая, посмотреть ему в глаза.       Джонатану казалось, что его затягивало прямо в зрачки Зедда. Он падал прямо в чёрный провал, у которой не было ни дна, ни стен. Зедд через Джонатана пытался достучаться до его дара. Джонатан чувствовал, как магия всколыхнулась в нём огненным вихрем. Штормом, готовым смести всё на своём пути. Она подкидывала его внутреннему взору картины пола, залитого кровью, напоминала о звуке криков раненых людей, о стенаниях выживших над убитыми.       Это было не то.       То была магия разрушения, магия убийств и войны, кипятившая кровь в жилах. Нейтану и Джейдену был нужен талант целителя. Мягкая, спокойная сторона его магии. И… она была закрыта для Джонатана. Просто не откликалась.       — Ничего, — вздохнул Зедд, мягко накрывая ладони Джонатана своими — всеми в морщинах и коричневых пятнах. — Ты не виноват, мой мальчик. Я справлюсь сам, а ты иди к Эрин. Ей ты сейчас нужнее, чем близнецам.       Зедд сказал, что Джонатана позовут, как только Нейтан и Джейден очнутся. Сказал, улыбнувшись, что он не абы кто, а сам Первый волшебник Зеддикус З’ул Зорандер, сказал, что он справится.       Но Джонатана позвали лишь затем, чтобы он, войдя в покои младших братьев, увидел их тела, накрытые белой простынью.       И посеревшего разбитого дрожью Зедда, пригибавшегося к их кровати. Из его уха змейкой текла кровь, спускаясь к воротнику.       — Сядь, Джонатан, — чуть ли не одними губами прошептал Зедд. Джонатан едва его расслышал.       Он рухнул на ближайший стул.       Нейтан и Джейден мертвы.       С утра у Джонатана была большая семья: родители, двое братьев, сестра и прадед. К полудню он лишился половины.       Бердина зашла в покои, неся в руках длинный свёрток.       — Волшебник Зорандер, — тихо позвала она, поклонившись. Её глаза. Они были красными, опухшими. Джонатан никогда не видел всегда жизнерадостную Бердину такой.       Зедд, с трудом повернувшись, взял свёрток из её рук. Трясущимися пальцами размотал ткань. Джонатан смотрел на рукоять, на золотые буквы на ней.       Отцовский меч.       Меч Истины.       — Нет, — выдохнул он, мотая головой из стороны в сторону. — Зедд, нет!       — Теперь меч твой, — ответил старый волшебник. Зедда била дрожь. — Прими его и обрушь на головы этим монстрам! Убедись, что они захлебнуться в крови! — шипел он. — Что их дома будут сожжены дотла, что на земле, которую им дали мы, не вырастет больше ничего и никогда!       — Зедд, — прошептал Джонатан, роняя голову на руки. — Так нельзя, я не подхожу…       — Я — Первый волшебник Зеддикус З’ул Зорандер, хозяин Замка Волшебника! Я решаю, кого назвать Искателем Истины! — с Джонатаном сейчас говорил вовсе не добрый дедушка Зедд, улыбчивый и вечно любивший что-нибудь пожевать. Вовсе не мудрый Первый волшебник. С ним говорил, покрываясь красными пятнами бешеного гнева, Вихрь Смерти. Маг, уничтоживший Паниза Рала, маг, запечатавший Даркена Рала, одного из самых страшных тиранов в истории, в Д’Харе на долгие десятилетия. Джонатан в жизни не видел Зедда таким. — И сейчас я хочу, чтобы им был ты, Джонатан! Теперь ты — справедливость. Теперь ты — закон. Как ты скажешь — так и будет!       Джонатан едва гнувшимися пальцами принял отцовский меч. Это было неправильно. Он не был достоин звания Искателя. Кандидатов всегда тщательно отбирали, наблюдали за ними с самого детства. Они проходили множество проверок, прежде чем доказать, что, выбрав их, Первый волшебник не ошибётся.       Зедд сейчас ошибался. Намеренно ошибался, ослеплённый горем, болью и жаждой мести.       И Джонатан позволил ему допустить эту ошибку. Уступил, чувствуя, как вместе с Мечом Истины руки оттянуло бремя обязательства отомстить.       — Помни, — сжал его плечо Зедд. — Помни, что ты ни в чём не виноват. Смерть мальчиков — не твоя вина, смерти их людей — не твоя вина. Они несут за это… — он закашлялся, — ответственность. Не ты.       Джонатан смотрел, как Зедд заходился в кашле, как схватился за грудь, сминая в пальцах балахон. Он вцепился в рукав Джонатана сведёнными болью пальцами:       — Обещай, мой мальчик! Обещай, что отомстишь за нас всех!       — Я-я… — пролепетал Джонатан занемевшими губами, опухшими от рыданий, — я обещаю…       Он опустил глаза на пальцы Зедда. Ещё секунду они впивались в ткань его рубахи у локтя, а затем — ослабли.       Джонатан резко поднял голову, готовый помочь прадеду встать и лечь хотя бы на софу в гостиной. Но увидел только упавшую на спинку стула голову, как будто Зедд был куклой, у которой отрезали ниточки. И две, скатившуюся по иссохшим щекам из опустевших глаз, слезы.       Иномирные отобрали у Джонатана и Зедда тоже. Теперь остались только он и Эрин.

***

      — Магистр Рал, — скалился представитель Джары, — мы можем рассчитывать, что решение вы примете сегодня?       Какое решение? Решение о невидимом ошейнике на собственной шее на ближайшие лет десять?       Могилы родителей, близнецов и Зедда ещё остыть не успели, когда Совет Д’Харианской Империи потребовал присутствия Джонатана в Эйдиндриле.       Обычно представители стран приезжали в Народный Дворец, чтобы решить все свои дела там. Но не в этот раз. В этот раз Магистром на Совете был Джонатан, а не сам Ричард Рал, в этот раз на нём не было Матери-Исповедницы. Представители стран знали, что Джонатан не рискнёт начинать своё правление с обострения отношений внутри Империи, когда отношения уже были испорчены с Республикой. Они знали, что Джонатан приедет. Потому и не постеснялись собрать совет на своей территории, а не в Д’Харе.       — Я не согласен, что моя сестра должна присутствовать в Эйдиндриле постоянно, — сказал Джонатан так спокойно, как мог, пряча под столом дрожавшие пальцы. Он старался. Старался не стрелять по советникам затравленным взглядом.       — Поймите, Магистр Рал, — приторно улыбнулся представитель Никобариса, — Исповедница Эрин — последняя в ордене. Срединным Землям всегда была нужна твёрдая рука Исповедниц, чтобы управлять такой большой коалицией.       Твёрдая рука у кого? У одиннадцатилетнего ребёнка?       Джонатан прекрасно понимал, что Эрин здесь станет просто заложницей. А Джонатан, опасаясь за неё, скроется в Народном Дворце и даже носа не покажет, пока бывшие страны Срединных Земель перетягивали когда-то переданную его отцу власть на себя.       Три дня он обсуждал с представителями их требования, три дня он пытался найти мирное решение. Но с каждым разом это походило лишь на метания по клетке, ключа от которой у Джонатана не было.       Отец и мать всегда говорили, что страх и тирания — не выход. Что Джонатан, когда придёт его время, должен уметь защищать своих людей, а не запугивать их. Должен уметь донести до них, что было правильно. И он старался. Он так старался эти три дня найти правильный выход. В конце концов, представители стран, пусть они и выглядели сейчас, как истекавшие слюной на падаль шакалы, тоже были его людьми. В конце концов, Джонатан теперь был Искателем Истины. Находить правильный выход — смысл его звания.       Хотя какой из него Искатель? Так, шестнадцатилетний пацан, носивший не по росту длинный меч.       Протяжный звук горна разорвал тяжёлую, как надгробная плита, тишину.       Джонатан знал этот звук, этот сигнал.       Атака.       Неужели иномирные..?       — Магистр Рал, — глянул на него представитель Мардонии. Он тоже улыбался. Почему они все улыбались? Джонатан не видел повода. — Мы бы хотели попросить вас глянуть в окно. Возможно, так вы примете решение быстрее.       Нутро Джонатана похолодело так стремительно, что ему показалось, будто его органы скукожились прямо в животе.       Не иномирные.       Свои же.       Он подлетел к окну в надежде, что ему послышалось, но…       Д’харианцы сбегались на стены города, окна Замка Волшебника загорелись красным.       К Эйдиндрилу приближалась армия наёмников Древнего мира. И Джонатан прекрасно понял, кто им заплатил.       Он повернулся к совету, рассевшемуся за длинным столом. Они все смотрели на него. Смотрели насмешливыми снисходительными взглядами. Ему казалось, что их глаза даже заблестели. Как у стаи вконец одичавших волков. Они не боялись Джонатана. Они совершенно не считались с ним. С чего им брать в расчёт какого-то юнца? У Джонатана не было и четверти влияния и авторитета родителей. В их глазах он не был Магистром — он был просто удобно осиротевшим ребёнком.       Джонатана затрясло.       Меч Истины вливал в него волны праведного гнева, его дар, подстёгнутый магическим оружием, взвился внутри него.       — Ваш ответ, Магистр Рал? — хватило наглости задать вопрос послу Никобариса.       Они рассчитывали, что Джонатан испугается. Рассчитывали, что Джонатан не станет подвергать город опасности и уступит. Рассчитывали, что он не рискнёт пошатнуть мир, с таким трудом построенный его родителями.       Они забыли учесть, что Джонатан был д’харианцем. За долгие годы мира они забыли, что такое д’харианские аргоны, забыли, что такое д’харианская конница. Забыли, что это такое — воевать с Д’Харой и чего стоил титул Магистра.       Джонатан им напомнит. Он должен был, если хотел, чтобы они с Эрин смогли выжить.       Он посмотрел на представителя Никобариса в упор. Медленно поднял руку. В тишине раздался тихий щелчок пальцами — и голова посла разлетелась на куски, окатив остальных фонтаном крови.       Теперь они пожалели, что не считались с Джонатаном. Он по их глазам видел. Теперь они не хотели его шантажировать — они хотели унести ноги. Но не могли. Джонатан просто-напросто припаял их всех к собственным креслам.       Развернувшись на пятках, он побежал к двери, так и оставив послов обездвиженными. С ними он разберётся позже. Предателям некуда деваться.       Джонатан бежал по коридорам Дворца Исповедниц. Добежав до конюшни, вскочил на лошадь. Он гнал по улицам города, уже начинавшего закипать паникой, превращавшейся в пары страха, витавшего в воздухе. Стучали закрывавшиеся двери и окна. Ровные ряды защитников Эйдиндрила маршировали к воротам. На стенах Замка Волшебника зажигались огни в руках магов.       Наёмники не войдут в город. У них не было и шанса. Никто же не рассчитывал, что молоденький и лишённый какой-либо поддержки Джонатан решит отбиваться.       Под стенами уже начиналась бойня: с городских стен летели стаи стрел, копьеносцы метали в щиты противника аргоны. Обычные копья наёмники бы вытащили или перерубили. Но древки д’харианских аргонов были окованы железом, а наконечники — зазубрены. Их невозможно было вытащить, невозможно сломать. Аргоны можно было в лучшем случае погнуть. Они тянули щиты противника к земле и, пока наёмники пытались удержать равновесие, на них уже неслись передовые отряды д’харианцев. Предупредили ли их, что в такие отряды входили самые рослые детины армии? Что они бились насмерть за право столкнуться с захватчиком первыми? Д’харианцы наскакивали на опустившиеся к земле концы своих же аргонов, всем своим весом впечатывая их в землю, ломая руки противника. И, когда те были абсолютно открыты, просто вырезали людей врага.       С левого фланга до Джонатана донеслись вопли, а за ними — запах горелого мяса: Замок сметал захватчиков Огнём Волшебника, почти жидкой субстанцией, которую было невозможно потушить. Чем сильнее пытаешься сбить — тем больше разгорается.       Середина наёмников встала. Дезориентированные, их ряды разваливались на бесформенные кучи людей, пытавшихся понять, куда бежать. Справа — стена магического огня. Слева — воздушные щиты, запечатавшие ловушку. Спереди — д’харианцы, уже подтянувшие основные силы города.       Оставалось только бежать назад.       Но мог ли Джонатан им это позволить? Позволить уйти, жить и мародёрствовать дальше, будто ничего и не было?       Нет.       Они заплатят. Каждый предатель, будь то свой или иномирный, заплатит стократ.       Джонатан не дал продажным тварям выхода. Он просто взглядом поотрывал ноги всем, кого увидел пытавшимися их унести.       Д’Хара не берёт пленных. Д’Хара не оставляет выживших после себя.       Вот, что такое война с Д’Харой. Совету не стоило забывать об этом.       Джонатан обессиленно привалился к шее лошади. Не так он видел начало своего правления, совсем не так.

***

      Он зашёл в покои Эрин.       Как она спала? Хорошо ли ела?       До его отъезда Эрин не отходила от Джонатана ни на шаг, засыпала у него под боком в покоях старшего брата. Джонатан же спать не мог. Потому он просто сидел рядом с сестрой, иногда поглаживая всё время беспокойно вздрагивавшую Эрин по макушке.       Как она будет смотреть на него? Теперь, когда он знал, что вести о бойне под Эйдиндрилом и замученном до смерти совете дошли до Народного Дворца раньше Джонатана?       Он провёл в темницах Дворца Исповедниц неделю. Ковырялся во внутренностях представителей голыми руками. Вырывал им ногти, отрезал им пальцы. Погружал руки по локоть в их кровь, слушал их вопли до звона в ушах. Просто пытал людей, которых был обязан защищать и которые были обязаны быть верными ему за это. Но не были. Они что-то лепетали про то, что не хотели. Что хотели просто припугнуть Джонатана, думая, что он был просто мальчишкой, а теперь поняли, что ошиблись — Джонатан был настоящим Ралом и лидером. Но и дурак понял бы, что гнусные предатели просто малодушничали в попытке спасти свои шкуры. Джонатан был уверен, что, будь на их месте кто-нибудь из иномирных, они бы лепетали то же самое. Его собственные люди ничем не отличались от убийц его семьи.       Он верил. Джонатан правда верил в родительские слова о том, что нужно искать иной выход кроме страха. Но после той ночи он понял одно: когда тебе шестнадцать, когда у тебя нет ни авторитета, ни влияния, когда ты не всеми признанный герой, а лишь их только-только вышедший из ребяческого возраста сын — страх и тирания — это и есть выход.       — Эрин? — позвал Джонатан, снимая перевязь с мечом. В гостиной её не было.       Он постучался в двери спальни.       Ответа не было.       Подумав, что сестра наконец смогла уснуть сама, он тихо отворил дверь, так же тихо прошёл по ковру в комнату.       И никого не увидел.       Постель была пуста, идеально ровно застеленная покрывалом. На тёмно-бордовом полотне белела записка.       Там была всего одна строка, написанная ещё по-детски крупным почерком.       «Джонатан, прости. Мне лучше остаться в Эйдиндриле».       В покои ворвалась запыхавшаяся Рикка. Её плечи ходили ходуном, русая коса вся истрепалась.       — Магистр Рал! — воскликнула она. — Мне сказали, что леди Эрин полчаса назад выехала за ворота в сопровождении двух солдат Первой когорты и двух Морд-Сит! Я приказала отправиться за ними вдогонку!       Джонатан посмотрел в зеркало. Затем — на клочок пергамента. Снова в зеркало.       Он не увидел там ничего необычного. Те же самые отцовские серые глаза, те же лоб, нос и щёки. Ничто в нём совершенно не походило на монстра. И всё же он им был. Вместо того, чтобы стараться поддерживать мир, Джонатан мог лишь кромсать людей в попытке банального выживания. Не поэтому ли его дар отвернулся от него? Почувствовал эту гниль в его душе даже раньше самого Джонатана? Не означало ли это, что на самом деле именно Джонатан был виноват в смерти Нейтана и Джейдена?       — Отмени приказ, — выдавил он, оседая на кровать.       Он не хотел. Не хотел лить столько крови, не хотел жить в вечных пытках, окружённый одним лишь страхом. Джонатан не хотел начинать своё правление вот так. Он вообще не хотел править. Но, если единственный способ не поселить страх его же, Джонатана, ещё и в душе Эрин — это дать ей спрятаться от него, Джонатан пойдёт на это.       Даже если он останется совсем один.       Джонатан, горько усмехнувшись, всхлипнул. Он задавался вопросом, как Эрин теперь будет на него смотреть? Она на него больше смотреть вообще не хотела. Джонатан и сам-то на себя уже смотреть не хотел.

***

      Он не знал, зачем он начал всё это вспоминать. Зачем заново копался в призраках тех чёрных дней, полных страха, боли и одиночества.       Может, потому что Джонатан снова пробовал исцелять. Сидел с закрытыми глазами, пытаясь найти тот самый островок спокойствия в его душе. А вместо этого только разбередил раны.       Он так и не смог вернуть ту сторону своего дара. Сначала Джонатан боялся, что теперь так будет всегда, что с этих пор он будет способен лишь на убийства. Потом понял, что так оно действительно и будет. Как будто его дар насмехался над ним, как будто говорил: «Решил стать душегубом — так будь им до конца».       Он пропустил янтарные пряди Илейн Марр сквозь пальцы. Мягкие. Обвившиеся вокруг его фаланги гирляндами.       Может, это было именно то «особенное», что он искал в ней? Клочок того былого спокойствия? Ему ведь правда было спокойнее, когда Джонатан знал, что под его боком спал ещё один человек, что рядом с ним был кто-то, позволявший себе высказывать, что думает, хотя бы иногда. А не прикрываться вечными улыбками, больше похожими на кривые разрезы в восковых масках. Иногда, когда Марр приходила и молчала или по его просьбе рассказывала о прошедшем дне в пути, Джонатан даже чувствовал себя чуть менее одиноким. Чуть более... человеком.       Он знал, что Марр ненавидела его. Знал, что она считала его монстром. И Джонатан даже не спорил. Он сам уже очень давно перестал считать себя за человека. Но почему все думали, что ему нравилось таким быть? Постоянно держать всех и каждого на коротком поводке, не позволяя ступить и шагу в сторону? Постоянно прикрывать тылы и оглядываться назад, не давая любому, кто был в его окружении, и шанса нанести удар исподтишка? Никто из них даже не представлял, насколько это выматывало. В том числе Эрин.       Раньше каждый раз, когда Джонатан ставил людей в такие рамки, что они боялись шевельнуться, каждый раз, когда он доводил их до панического заикания, лишь бы получить желаемое, Джонатан представлял, как всё могло бы быть, дай он этим людям возможность выбирать. Возможность быть свободными в своих решениях. И ему бы хотелось верить, что всё сложилось бы по-другому, основанное на доверии, на сотрудничестве, но… Кто даст ему гарантию, что Джонатан не заплатит за это доверие собственной жизнью? Что его люди не заплатят за его наивность? Он всё задавался вопросом, как у родителей получалось верить людям. Как у отца получалось давать людям выбор и не обжигаться об их неблагодарность? Джонатан за целых десять лет так и не научился тому же. И сожаление об этом, о неспособности быть большим, чем самый обычный тиран, рождало в нём такое отвращение к себе, какое Илейн Марр испытать была даже не в состоянии. Если бы у неё был выбор, не тот, который предоставил ей Джонатан, а выбор, который касался бы только её и не ставил под угрозу ни её жизнь, ни чью-либо ещё, Джонатан знал, что выбрала бы Марр: проклясть его и убежать как можно дальше. Он бы на её месте так и сделал.       Наверняка это и было причиной. Ниссел сказала, что дар Джонатана был зол на него. Он знал, почему, знал уже очень давно. Потому что, несмотря на обещание Зедду не чувствовать вину, пока он делал всё, чтобы выполнить данное ему обещание, Джонатан вину всё же чувствовал. Чувствовал — и всё равно делал, что требовалось. И его магия этот раскол, эту трещину в его душе узнавала. Потому и разделилась надвое точно так же, оставив Джонатану только половину себя.       Бердина была права. И Лайонелл был прав.       Он привязался к Марр.       Настолько, что даже попытался её спасти.       Он держал себя в тисках не меньших, чем свои противников, столько лет! Неужели он не мог себе позволить хотя бы одно маленькое исключение, хотя бы одну живую душу рядом?       Джонатан ведь уже пообещал, что Илейн Марр не разделит судьбу всех иномирных. Он пообещал Бэзилу Шепарду, что она останется нетронутой, что бы ни случилось. Разве в каком-то смысле это нельзя было считать амнистией?       Глядя на неё, на её маленькое посеревшее лицо, Джонатан просто хотел как можно дольше оставаться в остатках мира, который у него когда-то был. Мира, полного красок. Мира, лишённого лжи. Пусть и грязно выторгованного.       Джонатан уронил лицо на руки.       Илейн Марр не должна была умереть.       Он был обязан спасти её.       Он не хотел, чтобы она умирала.       В конце концов, она же была просто обычной девушкой. Не было в ней ничего особенного. Джонатан сам себе это напридумывал в попытке оправдаться. Марр была просто... Марр. Обычным человеком.       И именно поэтому Джонатан хотел выполнить обещание, хотел продолжать слышать слова человека, одного из немногих, кто сказал, что ему жаль в ответ на страшную несправедливость по отношению к его семье.       Джонатан хотел верить, что в его жизни ещё будет шанс побыть хотя бы немного рядом с кем-то, кто хотя бы иногда видел в нём Джонатана, а не просто кровожадного тирана.       Он снова закрыл глаза, растворяясь в своей скорби по утраченному покою. Окунулся в своё сожаление о том, что, когда придёт его время и Джонатан попадёт в Подземный мир, родители будут смотреть на него совсем не так, как он помнил.       И в этом сожалении, смешанном со стыдом, в этом признании самому себе, что он не был полностью прав, что Джонатан на самом деле не верил в свою справедливость в той мере, в которой ожидал от него старина Зедд, он наконец нашёл.       Наконец отыскал в глубине души тот самый островок спокойствия, ту самую часть своего дара, которая не была жгучим ураганом, но, наоборот, наполняла душу тёплым бризом.       Джонатан, сделав глубокий вдох, коснулся почти ледяной руки Марр.       Её сознание затянуло его, словно воронка водоворота.       Джонатан видел картины, состоявшие из одних его глаз. Безразличных, злых. Бешеных, как будто и не принадлежавших человеку вовсе. От этих картин несло ужасом и ненавистью.       Джонатан почувствовал её отвращение к каждому его слову, к каждому жесту. Почувствовал её боль после их первой ночи, когда наступило утро, а вместе с ним и осознание, что Марр себя продала.       Благой Создатель! Эрин была права: Джонатан правда был монстром.       Но, может, исцеление Илейн Марр хоть что-то изменит? Может, тогда он станет чуть ближе к праву не называть себя законченным чудовищем?       Дар Джонатана восстанавливал её силы, сшивал слой за слоем в её теле. И это приносило… тепло. Облегчение, что Джонатан всё же ещё был способен исцелять, ещё был способен на что-то кроме пыток и убийств.       Джонатан почувствовал, как по его щеке скатилась слеза.       Он вдохнул — и Илейн Марр сделала первый чистый, лишённый хрипов вдох вместе с ним.