Дуэт отчаяния

Ослепительно-белое, завораживающее своей чистотой и яркостью небо резало глаза Дазаю, а крупные снежинки, что падали, кружась в понятном только для них самих танце, раздражали тонкую, обветренную кожу. Ветер беспощадно развевал плащ мужчины, несмотря на то, что Дазай в кои-то веки застегнул его. Редкие люди вокруг спешили зайти в магазинчики или кофейни, чтобы укрыться от этой неожиданной для октября метели, и только Осаму стоял посреди улицы; замерев от восторга, потускневшими от терзающей его бессонницы глазами он смотрел на небо, впитывая в себя всю ярость природы и ее пугающее величие. Зная его, можно было подумать, что мужчина таким образом пытался в очередной раз покончить с собой, подхватив пневмонию или заработав менингит. Но Дазай уже давно привык к попыткам самоубийства, считая их чем-то вроде лекарства от скуки. Каждый раз он прерывал себя за секунду до финала, а такие мелкие вещи, как переохлаждение, лишняя сигарета или пропущенный завтрак-обед-ужин были для него лишь очередной игрой, этакие частички, которые в итоге соберутся в единую целую картину и приведут его к желаемому. Когда снег уже порядком скопился на его волосах и плечах, грозя превратиться в небольшие сугробы, Осаму очнулся от своих мыслей, встряхнул буйной копной волос и уверенно направился вниз по улице, пересекая все возможные светофоры на красный свет. Который день, нет, даже неделю подряд он шел в этот неприметный бар, спрятавшийся в тени стоящей рядом яркой и такой уютной кофейни. Именно за эту неприметность Дазай и выбрал его, ну и еще, конечно, потому, что бармен частенько наливал ему в долг, зная, что тот обязательно заплатит позже. Тяжелая железная дверь едва слышно скрипнула и неохотно пропустила мужчину внутрь, бармен привычно кивнул ему и потянулся за бокалом. Этот бар был полной противоположностью любимому Одасакой бару, и в тоже время, каждый раз, когда Осаму приходил сюда, ему казалось, что время повернулось вспять, возвращая его в безумство мрачных дней работы исполнителем. Казалось, что немного погодя, хлопнет дверь, запуская его друга, и тьма внутри привычно отступит. Но это были лишь больные фантазии воспаленного мозга. Привычно горький виски обжег горло мужчины и горячей волной полился вниз по пищеводу, мгновенно согревая и пьяня. Жаль, что в его любимом руководстве по самоубийству нет точной информации о том, сколько алкоголя нужно, чтобы прервать свою жизнь. Организм человека — поразительный механизм, насквозь пропитанный инстинктом самосохранения, даже, когда человек почти мертв, он все равно борется за тлеющие угольками крохи жизни и зачастую побеждает. Осаму ненавидел эту особенность и, в тоже время, в глубине души был ей благодарен, потому что даже в его беспросветной тьме жизни было яркое солнце. Пусть такое ядовитое и неукротимое, своими лучами сжигающее любого, кто на него посмотрит не так, а особенно Дазая, просто за то, что он — Дазай, но оно было. И Осаму был этому рад. Жаль, что мужчина понял это так поздно, уже уйдя из мафии, глубоко прорастив в себе крепкие корни единства детективного агентства и всей своей жалкой темной душонкой прикипев к его сотрудникам. Это было похоже на насмешку судьбы, кармический возврат, бумеранг за все то, что он натворил, плата за оборванные жизни и реки крови, за его бесчеловечность и жестокость, плата за то, что так и не смог прекратить свое существование. И плата за это чувство, за то, что жизнь перестала так сильно терзать его и тьма потихоньку отступила. Или это было наказание за все его деяния? Наказание в виде ярких рыжих кудрей и яростного голубого огня в прожигающих его насквозь глазах. Наказание, заключавшееся в том, кого ему никогда не заполучить. Такая безнадежность и отчаяние охватывали Дазая, стоило ему только проснуться и все осознать. Да, даже во сне ему не было покоя, потому, что его немезида снилась ему совсем не такой, какой должна была быть: карающей своим копьем безнадежного грешника и отсекающая ему голову, обжигающая своей яростью и проклинающая за все; напротив, она была податливым гибким существом, что плавилось в руках Осаму и дарило ему покой своими объятиями, поцелуями и улыбкой. Это была пытка, а не сон, потому что именно в нем Дазаю хотелось жить, несмотря ни на что. Тот, кто ему снился, был его заклятым врагом, даже, когда они были напарниками, и сейчас этот человек все еще принадлежал мафии и был еще большей тьмой, чем Осаму, хотя казалось бы, разве можно быть хуже, чем он. Раньше Осаму насмехался над ним, держал за цепного пса, считал, что тот ничтожество, бездарный коротышка. Думал, что Чуя Накахара ничто без Осаму Дазая, а оказалось наоборот. Чувство, бывшее вначале для него недоразумением, в итоге стало законом природы, непреложным и неопровержимым. Дазай и представить себе не мог, что так вляпается в Чую, что упустит контроль над ним и всей их жизнью в целом. Теперь Чуя, сам того не зная, управлял им, даже не сталкиваясь с мужчиной и не общаясь, просто фактом своего существования. Пусть агентство и не так часто пересекалось с портовой мафией, но Осаму хватало этих мимолетных встреч, чтобы сходить с ума с каждым разом все сильнее. Он знал, как выглядит со стороны, видел, как сильно безумное чувство, совсем не такое, как его описывают в слащавых романах, управляет им. У него было отражение, такое точное и до ужаса пугающее этим отчаянным сходством, — у него был Акутагава Рюноске, который смотрел на него так же, как Дазай смотрел на Чую. И от этого Осаму становилось только хуже, ибо спасения для себя он уже не видел. Тысячной долей его спасения было забытье, особенно то, что даровал ему алкоголь и легкие наркотики (но их достать было труднее), поэтому Осаму и стал завсегдатаем этого уютного бара. Незаметно для себя Дазай осушил уже четыре бокала — на голодный желудок алкоголь действовал до мерзости приятно, кружа голову и наполняя ее дурацкими глупыми фантазиями, до дрожи похожими на реальность. Внезапно захотелось ощутить дыхание смерти на губах и Осаму решил не сопротивляться, покорно направляясь на выход и по пути оставляя на стойке смятые банкноты. Снег все еще продолжал идти, покрывая улицы белым ковром, стирая собой все изъяны дорог и тротуара, превращая город в чистый лист, пугающий своей белизной. Дазай знал, куда направится, ведь он всегда ходил туда, когда ему было особенно одиноко. Он сильнее запахнул плащ и, шатаясь из стороны в сторону, направился в сторону порта, где мог встретить своих бывших коллег, а может, если ему повезет, и Чую. Затемненное и наверняка бронированное стекло не пропускало и так тусклое осеннее солнце в кабинет, погружая его в полумрак и наполняя неясными мрачными тенями. В этом году осень была настолько вялой, что без боя уступила свое место зиме, яростно покрывающей все вокруг снежными хлопьями. Чуя, завороженный белоснежным вихрем, погребающим собой весь город, совсем не слушал яростные споры членов совета с главой мафии. Его затуманенный мыслями взгляд застыл на окне и не оторвался от него, даже когда собрание закончилось и все стали потихоньку расходиться. В себя он пришел только от тяжелой руки босса, что неожиданно мягко растрепала его с трудом уложенные кудри. — О чем задумался, Чуя-кун? — Мори сел рядом с Накахарой, касаясь своими ногами его ног. — О будущем. — О, как интересно, — заинтересованно протянул мужчина, — а я ведь как раз хотел поговорить с тобой об этом. Чуя наконец посмотрел Мори прямо в глаза, где-то в глубине души он чувствовал, что разговор ожидается не просто тяжелым, а безумно тяжелым. — Что я должен сделать? — прошептал он, незаметно скрестив пальцы на правой руке. Не то, чтобы Чуя верил в подобное, просто Мори Огай до сих пор пугал его до дрожи, особенно, когда Накахара оставался с ним наедине. — Твоя задача одновременно и проста, и тяжела, — Мори испытующе посмотрел на Чую, который весь подобрался и напряженно анализировал всю доступную ему, как исполнителю, информацию, пытаясь понять, что же ему поручат. — Твоя задача, — повторил глава мафии, словно бы издеваясь над Накахарой, — вернуть Дазая. Чуя громко фыркнул и с недоверием посмотрел на мужчину, ожидая, что тот сейчас засмеется и скажет «шутка». Но Мори молчал и ждал его реакции. — Вы что серьезно?! Вернуть этого чертового суицидника? Он же предал нас! Предал меня… — Чуя-кун, это приказ, — прервал Мори распалившегося парня, положив руку ему на плечо и сжав так крепко, что парень дернулся и тихо вскрикнул. — И он не обсуждается, а исполняется. — Я понял, Мори-сан, понял, — Чуя поморщился и неохотно кивнул, освобождаясь от железной хватки руководителя. — Чем быстрее ты выполнишь задание, тем меньше у тебя будет шансов испытать мое недовольство. Это был уже даже не намек, а прямая угроза, поэтому Чуя быстро подорвался с кресла, нахлобучил шляпу и, поклонившись Огаю, выскочил из кабинета, даже не дожидаясь разрешения идти. Быть мафиози воистину такая неблагодарная работа, особенно, когда твой босс постоянно напоминает тебе о твоем месте. Настроение с отметки «паршивое» упало до «чертовски дерьмовое». Огай, тварь еще та, нашел кому поручить это задание, знает ведь, как сильно Чуя ненавидит Дазая — всеми фибрами души и каждой клеточкой тела. Ненавидит так сильно, что скорее придушит того, чем будет молить о возвращении. Интересно, если он притащит Мори труп Дазая, будет ли это считаться, что Чуя выполнил задание? Впрочем, сейчас он совершенно не хотел об этом думать. Чертов Дазай и так напоминал ему о себе каждый день и даже не подозревал об этом. Рука дотронулась до кожаного ошейника, сжала потертую мягкую кожу и, скользнув дальше, замерла у металлической пряжки. Сколько лет он носит эту вещь? Дазая уже давно нет рядом, что мешает ему снять ее? Привычка? Равнодушие? О, совсем не это. То, что удерживает его, — страх. Страх одиночества. Когда Дазай ушел, он рухнул на Чую всей своей бездушной тяжестью, давя на грудную клетку и мешая дышать. Ошейник — это память, единственное, что осталось после его ухода; полоска кожи, что одновременно давит на израненное предательством сердце и греет оставшимся теплом рук Осаму. «Если ты не захотел остаться рядом, Дазай, то пусть этот дурацкий чокер будет со мной». Первый равный ему эспер, первое унижение, первая ненависть и первая же влюбленность — все это Чуя познал, встретив Осаму. И в глубине души парень знал, что выполнит приказ, потому что сильнее всех (даже Акутагавы) желает возвращения Осаму. Потому что, сколько бы не кричал о своей ненависти, он на самом деле любит Дазая. Любит и страдает от этого безудержного чувства в своей груди. Любит отчаянно и даже не подозревает насколько это безумие взаимно. Впрочем, как и сам Осаму. Колкие снежинки, острыми иголками терзающие его лицо, немного остудили запал Чуи, вернув ему толику прежней уверенности. Чернильная темнота порта встретила его редкими фонарями и сверкающими в отдалении небоскребами. Но несмотря на наступивший вечер, Накахара прекрасно видел окружающие доки, темными глыбами выделяющиеся среди засыпанной снегом набережной. Сердечный ритм пришел в норму, дыхание выровнялось и бурлящая внутри ярость отступила, давая холодному разуму провести анализ. Возвращение Дазая принесет Портовой мафии много проблем и вместе с тем, это означает то, что прекрасный коварный ум Осаму будет на их стороне, да и знания, полученные им за время работы в Вооруженном Детективном Агентстве определенно пригодятся. Жирным же минусом было то, что чертов Дазай постоянно доставлял всем проблемы, да и вообще был мутным хитрожопым ублюдком, играющим по своим, никому не известным, правилам. Но с этим Мори должен будет справиться сам, ибо Чуя не сможет. Он и раньше не имел власти над Осаму, а теперь все стало намного сложнее, как сама жизнь, так и его взаимоотношения с руководящей верхушкой. Дазаю он просто проиграет, даже не начав битвы, отдаст всего себя с потрохами. Не лучше ли им просто остаться, как и прежде, напарниками? Все же Дазай всегда был единственным, кому Чуя мог доверить прикрытие своей спины и буквально вручить в руки свою жизнь, зная, что у Осаму хватит ума не дать Накахаре умереть. Чуя улыбнулся своим мыслям, наконец полностью осознавая приказ Мори и то, как он изменит его жизнь. Дело оставалось за «малым»: найти бывшего напарника и уговорить вернуться. Чуя обязан был справиться с этим, иначе ему грозило нехилое такое наказание и ему совершенно точно не хотелось знать каким оно будет. Облокотившись на шаткие перила ограждения, он задумчиво глядел на ночной порт, пусть вид открывался ему не такой прекрасный, как если бы Чуя смотрел с крыши высотки, но он был по-своему уютным и завораживающим. Только вот глухой удар и последовавший за ним отборный мат совсем не вписывались в эту волшебную ночную тишину, мигом приводя Накахару в бешенство. Правая рука привычно легла на изящную рукоять кинжала, готовая в любой момент нанести смертельный удар. Ступая едва слышно, Чуя преодолел пару метров до лестницы, ведущей к самим докам и замер, напряженно вглядываясь вниз и с удивлением замечая копошащийся комок у края ступеней, в дальнейшем идентифицированный им, как человек. Поправка, чертовски пьяный человек. Гадая, что понадобилось пьянчуге ночью в порту, когда все бары находятся в противоположной стороне, Накахара уверенно спустился вниз и приготовился вырубить помешавшего его покою засранца, чтобы затем закинуть в ближайший кабак (возиться с сокрытием трупа ему уж очень не хотелось). Но тут человек поднялся, взмахнул полами до боли знакомого плаща и грязно выругался, тряхнув спутанными темными кудрями, совсем не замечая застывшего посреди лестницы парня. — Какого черта? — все еще пытаясь осмыслить увиденное, произнес Чуя. Дазай резко дернулся и, заметив наконец парня, расплылся в абсолютно пьяной дурацкой улыбке, которая так и манила Накахару стереть ее с этого ублюдочного лица. — Сука! — ругнулся Осаму, покачиваясь и пытаясь схватиться за скользкие перила и удержаться на еще более скользких ступенях. — Ой, то есть, Чуя, как я рад. На что Накахара просто закатил глаза, и еле сдержался от того, чтобы постучаться головой об те же перила в попытках развидеть увиденное. Осаму пьяно лыбился, глядя на него и бормотал что-то себе под нос. Была ли эта встреча простой случайностью или же судьбой — неважно. Дазаю было плевать, ведь его разум заволок алкогольный туман, а Чуя же и вовсе счел это злым роком, потому что встретить Дазая именно сейчас он совершенно не был готов. Как и не был готов к тому, что тот будет чертовски пьян. И он решительно не знал, что ему делать с этим нажравшимся в хлам оболтусом. — Дазай, мать твою! — огласил порт крик Накахары, отражаясь от стен складов и угасая легким эхом.