Формула счастья

Саша не помнит, как добирается до своей съёмной квартиры, потому что мысли в голове безумно путаются и теряются, не давая какой-то единой концепции. В метро он слушает тяжёлый рок, чтобы музыка терзала мозг и не давала сойти с ума от американских горок, которые разворачиваются в жизни. Дома он всё же доползает до постели и заходит в социальные сети. Не успевает Саша ещё толком обновить личку, как видит сообщение от Ланской: Марина: Ну как? Выебали?

Александр: Хуже…

Марина: В смысле?!

Александр: Он Ты только не смейся И сядь лучше Попросил прощения

Марина: Сука… И в эту же секунду звонит телефон, на заставке — улыбающаяся Марина с букетом сирени. — Саша, блин! Ты мне скажи, что ты с ним сделал, что он начал просить у тебя прощения? — раздаётся вместо приветствий, как только Саша берёт трубку, — Ты ему что, отсосал?! Он давится воздухом и крайне недовольно отвечает: — Да почему сразу «отсосал»?! — выжидает драматичную паузу, — Мы потрахались. В трубке что-то грохочет, отчего Саша считает обязанным продолжить: — Марин, я же говорил тебе, чтоб ты села, ну ё-моё! — Да я чашку из рук выронила, — смеётся в трубку подруга. — Капец вы быстрые, даже в книгах хотя бы стадию ухаживаний пихают, — она смеётся, а потом резко обрывает этот поток радостей и спрашивает уже деловым тоном: — А всё же, что было на самом деле? Саша мгновение молчит, а потом формулирует крайне сумбурную мысль: — Он попросил меня остаться… а потом назвал «Сашей». И извинился, что так жестит. Типа, видит мой потенциал… и хочет, чтоб я работал на пределе своих возможностей. «Как в спорте». А потом он заявил, что… — глубоко вздыхает, ныряя в пучину откровения, — что может меня подвезти к метро. Так как он задержал меня и бла-бла-бла… — А ты что? — донёсся пытливый голос из трубки. — Отказался, — смущённо ответил Саша. — Тьфу ты! — Да что «тьфу ты»? Ты как себе это вообще представляешь? Я и так думал, что коньки там двину! Ноги тряслись, стоять на месте не мог! — раздражённо отвечает он. Марина серьёзно спрашивает: — А сейчас ты как? — Лучше. Внутри такое идиотское тепло… как будто он мне пообещал поставить автомат сразу за ВКР, — отзывается Саша. Они ещё какое-то время болтают уже на отвлечённые темы, периодически тупо шутя и по-идиотски смеясь. Диалог ребята завершают ближе к двенадцати ночи, когда Саша говорит такой родной девушке: — Марин, ты классная, люблю тебя. — Вова не одобрит таких ответов, — смеётся она, и Саше нехорошо от её смеха. — Но я тебя тоже люблю, Саш. Спасибо за разговор. На этом диалог завершается. Саша ещё списывается с Шишкиной, рассказывая ей в голосовых сообщениях примерно всё то же самое, что и Ланской, но только без особых эмоций со своей стороны, больше переводя всё в шутку. Он засыпает с телефоном в руках. И эта случайность, как Саша будет вспоминать спустя года, была совершенно не случайна.

***

Почему мы взрослеем, а проблемы остаются всё те же? Почему я сижу в этой тёмной комнате с приглушённым светом и давлюсь своими рыданиями? Почему всё так? Людям свойственно менять фигуры, даты, время, действующих лиц… но вот сущность ситуации достигает их вновь и вновь. В одной книге глубокомысленно отмечалось, что каждый из нас сам может решить для себя, кто причинит ему боль. Что же до меня, я бы хотела остаться эгоисткой и вообще ни от кого не получать боли. Но это мне не под силу. Мне больно… больно от родителей, от друзей, от любимого человека… но больнее всего мне от самой себя — если бы за мазохизм давали премию, я бы уже давно стояла в первых рядах на её получение. Мне словно опять четырнадцать: я растеряна, запутана и не знаю, что делать, как решать проблемы и жить дальше. Во мне борется некая взрослая стабильность и юношеская безрассудность: тащить на себе всё в попытках решить свои проблемы или же бросить всё, стремясь на встречу новому и… беспроблемному. Но это глупо — со временем и там меня настигнут проблемы. Мне словно четырнадцать. Изменилось даже не так много. Просто раньше я плакала, растирая слёзы по лицу, а теперь стараюсь делать это так, чтоб тушь не размазалась. Но она размазывается. Как все мои мироощущения, как попытки найти себя, найти истину. Мне словно четырнадцать. Но тогда я хотела съесть сладкого, чтоб успокоиться. Сейчас я всё ещё хочу сладкого. Или полусладкого. Всё как в той фразе Дятлова: «Не отлично, но и не ужасно». Стоит только вспомнить, что показывали ему приборы три и шесть рентген. Мои приборы показывают критичную отметку, наполненную современным сленгом: «не вывожу». Вернее, вывожу. Сама себя. Других. Но не ситуацию. На неё у меня нет прав. Водительских.

***

Около двух часов ночи телефон начинает вибрировать, а потом и вовсе раздаётся надоедливой трелью. Саша даже во сне сжимает его в руке, отчего резко просыпается, словно выныривая из сна. На заставке всё та же улыбка и сирень. Парень сонно щурится, с трудом принимая звонок и сразу ставя его на громкую связь. Тишина. — Алло? Марин? — уже просыпаясь и начиная нервничать, спрашивает он. — Саша… Саша… — раздаётся в трубке истеричное, захлёбывающееся, полное ужаса. Оно заполняет всю спальню, Саша вскакивает с постели. — Тут кровь, много крови… я… не знаю, зачем я это сделала. Мне страшно. Приезжай, пожалуйста! Умоляю! Не звони в «скорую», они меня в психушку заберут! — она кричит в трубку и рыдает, давится рыданиями. — Пожалуйста, приезжай, тут кровь… много крови… мне страшно! Кажется, эта речь занимает всю жизнь, и Саша понимает, что уже почти оделся и готов бежать. Не спрашивая, в чём причина, что случилось и вообще не уточняя деталей. — Марина! — почти кричит в трубку: — Я сейчас приеду! Только держись! Я приеду — и всё закончится. Ты слышишь?! Сашу трясёт, потому что Марина не отвечает, и он бросает трубку, непослушными пальцами вызывая такси. Самому не верится, что он откуда-то помнит адрес Ланской, но вбивает его. Он не верит, что успеет. Такси едет слишком медленно, таксист лезет с расспросами, а Саша от волнения изводится до такой степени, что в итоге бьёт переднюю панель руками, отчего мужик замолкает на полуфразе: — Да гони ты уже, блять! У меня сестра рожает! — кричит он не своим голосом первое, что приходит на ум. — Дорогой, так что же сразу не сказал? — и водитель наконец-то жмёт на газ так, как необходимо Саше. Вы когда-нибудь боялись не успеть, потому что потом будет навсегда поздно? Потому что потом уже нечего будет исправлять? Жизнь — не чёртов экзамен, и её не пересдать. Саша на мгновение забывается в своих мыслях, а воображение рисует сцены, каждая из которых страшнее предыдущей. Его мутит, как это постоянно бывает от нервов, и в голове всплывают воспоминания, которые он старательно закапывал в себе уже несколько лет. Нет, только не сейчас, сейчас это слишком опасно, сейчас он должен помочь Марине. Саша не помнит, как они добираются до нужного дома, как он расплачивается с таксистом, как оказывается около квартиры девушки. Звонит в дверь, но никто не открывает, потом начинает стучать в неё руками, с ужасом понимая, что опоздал. Хватается за ручку, тянет закрытую дверь на себя и готов биться об неё головой. Не успел. Он бьёт в бессилии руками по двери, после чего медленно начинает сползать вниз, чувствуя, как на глазах закипают слёзы. Не успел. Опять. Проклятый две тысячи шестнадцатый год. Когда Саша почти смиряется с тем, что больше нет смысла кричать и стоит просто дожидаться приезда родителей Марины, чтобы вместе с ними зайти в квартиру и увидеть повторение своего личного кошмара, он замечает дурацкий фикус, стоящий около входной двери. Его пронзает вспышка: — Да, мам, забыла ключи, возьму из-под горшка, — спокойно говорит Марина. — Нет, мам, я не кричу об этом на всю улицу. Всё, давай, пока! Саша, озарённый этим воспоминанием, наверное, уже из прошлой жизни, бросается к поддону от цветка, слепо шарясь руками по нему. Руку обжигает холодная связка ключей. Господи, он думал, что такой херни уже не встретишь в Москве. Он открывает дверь. Не разуваясь, летит туда, где точно найдёт человека, который решил закончить жизнь самоубийством, — в ванную. Почему всех суицидников так манит это место? Какая в этом романтика? Дверь в ванную открыта в приглашающем жесте, и, конечно же, Саша находит там Марину. Его тошнит от увиденного. Сначала он видит кровь, много крови. Она противного бордового цвета, поэтому хочется уйти, закрыв за собой дверь. Но он держится, переводя взгляд на окровавленные пижамные штаны и такую же кровавую футболку. Наконец-то цепляется взглядом за её руки, каждый миллиметр которых, кажется, исполосован рваными горизонтальными порезами. Горизонтальными… Саша чувствует слабую надежду, когда бросается на колени перед телом Марины, хватает её за лицо и пытается понять, дышит ли она. Он весь пачкается в крови: руки, одежда, наверное, даже душа. Она дышит. В эту секунду он понимает, что наконец-то успел и сдал жизненный экзамен. Спустя годы Саша будет говорить, что эта случайность с телефоном спасла жизнь одному из самых дорогих ему людей в мире.