Формула счастья

В среду Саша весь день занимается своей ВКР вместо решения рабочих задач. Он переводит сумбурные мысли в печатный текст, копается в архиве и находит кучу интересных материалов. Даже дома не останавливается, продолжая систематизировать данные. Он набрасывает черновой вариант первой главы и, глядя на пасмурное мартовское небо, прокручивает в голове всё произошедшее за последние дни. Вся его жизнь — самые настоящие американские горки. То всё отлично и Саша окрылён, то еле поднимается с кровати и буквально заставляет себя жить эту жизнь. То он просыпается с опухшим лицом после драки с одногруппником, то плавится от острой нежности в прикосновениях Покровского к лицу. Саше думается, что весна — это пора любви. И если говорить о нём, то будь в его жизни таковая, она была бы и в правду как весна. В начале марта, когда льёт дождь, снег сваливается в грязные кучки, а от перепадов температуры можно запросто свалиться с простудой. Он ждёт четверга, как бы ни пытался подавить эту мысль. Ему важно увидеть Покровского и поговорить с ним. Хотя бы о дипломе, а в лучшем случае — по душам. Прошлые выходные оставили желание повторить это вновь, испытать эмоции заново. Саше тесно в этих рамках общения «студент-преподаватель», и он лезет из них всеми силами. Что-то внутри кричит: «Не лезь, блять, дебил, оно тебя сожрёт!» Четверга он ждёт невозможно сильно: ложась в кровать в среду, долго ворочается, прокручивая по кругу их «общий» выходной и встречу на кафедре. От этого даже начинает немного щипать в носу. Засыпает Саша поздно, принимая в итоге таблетку обезболивающего — кажется, черепная коробка не выносит такого количества мыслей о Покровском, отчего пухнет и начинает ныть. Утром проснуться ожидаемо сложно: он лежит ещё лишние «пять минуточек» в кровати, потом залипает на кухне в тарелку с растворимой кашей, в ванной садится на бортик ванны и подставляет руки под горячую воду. И снова зависает, чувствуя, как по телу разливается умиротворяющее тепло. В метро Саша отрубается и в итоге почти пропускает свою станцию. Он вскакивает в последний момент, расталкивает пассажиров у дверей и выпрыгивает на перрон. Это бодрит хоть как-то. На работе он вновь занимается дипломом, совершенно забив на рабочие задачи. Часто открывает сфотографированные материалы с записями Покровского и умиляется его кривому почерку: мужчина пишет как курица лапой. Время тянется для Саши невозможно медленно. Его лихорадит. За пятнадцать минут до выхода он уже ничем не может себя занять и не способен сосредоточиться. В метро, по пути до вуза, трясутся коленки — его отделяют не дни, не часы, а какие-то минуты. Они виделись позавчера, и Саше этого мало. Ему хочется, чтобы всё это проникло ему под кожу и стало частью его самого. Только тогда он будет спокоен. Только тогда он будет… целый. Саша, кажется, всё же начинает сходить с ума. Он бежит за какао и приплясывает в ожидании своего стаканчика — слишком медленно, всё слишком медленно. Скорее бы увидеть карие глаза, смоляно-чёрные волосы и родинку над верхней губой. Жизнь иногда приобретает смысл слишком неожиданно. Особенно когда привязываешься к кому-то. Даже к тому, кому до тебя нет никакого дела, кроме как успешно написанного диплома. От этого немного першит в горле, но Саша словно переступает через свою душу. Его волнует лишь то, что между ними есть что-то странное и скрытое от других глаз, что-то интимное и, как ему кажется, важное. Только, наверное, как всегда, ошибается. Саша видит Покровского в аудитории: тот приехал на занятие слишком рано, и они совершенно одни в кабинете. Слишком волнующе. Кажется, жизнь иронизирует как может. — Виктор Андреевич, добрый день! — Саша не может скрыть своей нездоровой радости, поэтому прячет лицо за стаканчиком какао. — Александр, добрый день! — удовлетворённым голосом отзывается препод, и у Саши традиционно бегут мурашки по спине. — Вы сегодня рано. — Да… — Саша мнётся, раскладывая конспекты на парте. — Я хотел поговорить про ВКР. Сделал черновые варианты, на флешке принёс. Можем посмотреть? — Конечно, — отвечает Покровский, наблюдая, как Саша ползёт к компу. — Как Ваше состояние после недавнего инцидента? — Да нормально. — Саша отмахивается. — Так, припухло немного, мажу мазью, легче вроде как… Внутри всё переворачивается от щемяще-сладостного чувства важности. Не забывай, кто вы друг другу. Покровский стоит у него за спиной, заглядывая в экран компьютера, и внимательно изучает материал. Он опирается руками о спинку стула, который занят Сашей, и тот спиной, кожей, сквозь слой пиджака и рубашки, чувствует исходящее от ладоней мужчины тепло. Это расслабляет, и он тормозит при указаниях Покровского пролистать материал дальше. Они одновременно вспоминают ту единственную поездку в машине, когда воздух наэлектризовался, когда у Саши появились первые признаки тахикардии. Сейчас — ничуть не хуже, они одни, говорят полушёпотом и… «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Покровский оставляет свои замечания Саше, и тот сохраняет их в заметках. Затем поворачивается к преподавателю, запрокидывая голову и слегка хмурясь. Покровский на мгновение теряется, а потом цепляется за странный, но манящий взгляд серых глаз. В них запечатлена невозможная тоска, которую хочется познать и отогнать прочь. В глазах Виктора Андреевича Саша видит то же самое. Затем мужчина решает всё же прервать очарование момента, пока… он и сам не знает, пока что. — Нам необходимо встретиться, как в прошлый раз, и обсудить все детали ВКР. Надо работать дальше, — без стеснения выдаёт преподаватель. Саша сглатывает и кивает. Они договариваются встретиться в кафе около Сокольников: оттуда всем удобно будет ехать по домам. Вся пара проходит мимо Саши.

***

В субботу Саша с самого утра весь как на иголках: беспочвенно суетится, бегает из угла в угол, вываливает весь свой небольшой шкаф с вещами на пол и чувствует себя как баба. И надо бы взять себя в руки, но не выходит. Он уже даже не хочет отвечать себе на вопрос, почему это всё его так волнует. Волнует — и хорошо. Волнует — значит, способен испытывать эмоции. В троллейбусе до какого-то неизвестного кафе Саша тоже едет весь на нервах, очень переживая, что попадёт в пробку. Но судьба сегодня благосклонна, и он успевает к назначенному времени. Даже более того: перед входом сталкивается с Покровским собственной персоной. Тот выглядит свежим, совсем не как в прошлый раз. Это приятно радует Сашу, и он краем глаза оглядывает рубашку в стиле кэжуал и джинсы. То, что из всех одногруппников это видит только он, приятно льстит. Они опять садятся у окна. Опять неловко отводят взгляд. Опять заказывают капучино и зелёный чай. Покровский хмыкает, полуулыбаясь, и выдаёт: — Кажется, это становится нашей хорошей традицией, да, Александр? Это Становится Нашей Традицией. Каждое слово приходится на удар Сашиного сердца, а потом оно заходится в чумном ритме, разгоняя кровь так, что та приливает к щекам. — Да… — выдавливает он из себя с робкой улыбкой. Они опять много говорят. Покровский всё ещё до режущей по нервам нежности завидует Саше и тому, как тот пылает своей работой. Наверное, будь у Виктора Андреевича шанс, он бы положил всё, чтобы изменить начало своей карьеры. Они опять исписывают кучу бумаг, опять спорят, ищут компромиссы. И это рабочее, наполненное диалогами утро субботы — лучшее, что было с ними за последнее время. Покровский пересаживается за один диванчик с Сашей, их колени под столом опять бесстыдно соприкасаются. Они касаются друг друга плечами. Потом оба сидят, оглядывая сделанные за эти часы конспекты, и Покровский неожиданно произносит: — Саша, а пойдёмте прогуляемся в парке? Погода благоволит моей маленькой прихоти. — Он кивает в сторону окна, где игривое мартовское солнце переливается в редких лужах. Саша весь подбирается и замирает, чем даже пугает преподавателя. Но потом всё же тихо, словно сам не уверен в том, что хочет сказать, выдаёт: — Да, давайте. Погода и вправду… классная. Уже на входе в парк, прямо под арками с гирляндами, Саша набирается смелости и спрашивает: — Может, это мы тоже сделаем нашей традицией? Покровский неоднозначно хмыкает в ответ, и Саша бледнеет лицом. Надо взять себя в руки. Они идут по главной аллее парка, ведущей к закрытому сейчас фонтану, и разглядывают ещё голые, обглоданные ветви деревьев, которые касаются бесконечно высокого синего неба с лёгкими перистыми облаками. Саша вновь чувствует запах весны. Если бы в его жизни была любовь, он бы хотел, чтобы она была такой же, как этот день — дарящей надежду. — Знаете, Александр, — неожиданно отрывает его от своих мыслей Покровский, заставляя вздрогнуть. — Вам очень повезло с работой. — Почему? — Вы говорите о ней, и у Вас глаза сияют. Вам всегда интересно то, о чём говорите. Вы понимаете проблематику. Вам хорошо в том месте, где Вы находитесь. Вы находитесь в то время, в том месте и с теми людьми. Это дорогого стоит, поверьте. Немногим так везёт. — А Вам?.. — не решается закончить мысль до конца Саша. — Не повезло. Я с двадцати лет пошёл работать, так как мне надо было содержать себя и свою девушку. И, сами понимаете, это была работа для работы, а не для интереса. Я хватался за любой бред. И в моём случае им стала госслужба. Хуже не придумаешь, — он грустно ухмыльнулся. — А кто Вы по образованию? — решил немного сместить акценты Саша. — Экономист. Юрист. Инженер, — отчеканил Покровский. — Летом планировал пойти на повышение квалификации по педагогике. — Ого… — пролепетал Саша. — Я вот юрист. А стану патентоведом. Ему хочется ударить себя по лицу: Покровскому известна эта информация ещё с первого занятия в прошлом семестре. — Почему пошли на юриста? — спокойно спрашивает Покровский, тактично пропуская мимо ушей промах своего студента. — Там было больше бюджетных мест, — честно признаётся Саша, немного стыдясь этой страницы своей биографии. Виктор Андреевич всё же изгибает бровь, а затем продолжает: — А как же тогда оказались в интеллектуальной собственности? — Было две лекции по четвёртой части ГК*, тогда и понял, что без памяти влюбился. Я бы сказал, что это моя самая сильная любовь. — У юноши опять загораются глаза. С горькой радостью Покровский отвечает: — Вот — нормальный человек. В двадцать влюбился в свою работу. А я в это время бегал за юбкой… за самой красивой, конечно. — Ему горько, и это Саша замечает. — Как вы познакомились? — решает лезть в душу студент, ожидая, когда его наконец-то пошлют. — Мы гуляли на майских праздниках с друзьями, крепко перебрав. И под утро, на Красной Площади, я встретил самую красивую девушку во всём мире. Тогда я решил добиться её во что бы то ни стало. И добился, — не без гордости замечает Покровский. — И у нас сейчас прекрасная семья, прекрасный шестилетний ребёнок — Артём. Но нет любви. Он окидывает беспокойным взглядом полумёртвый пока что Золотой пруд, окружённый нагими деревьями. Сильнее кутается в шарф и прячет руки в карманы. Покровский смотрит на пустой парк, на потемневшее небо, а затем прямо Сашины в глаза. Тот стоит, слегка дрожа от холода, но не надевает капюшон из какого-то детского принципа. Покровский смотрит на его лёгкую куртку и корит себя за такую неосмотрительность. Он хватает Сашу за капюшон и натягивает его до самых глаз. Тот становится совсем как воробушек и шмыгает носом. — Александр, надо следить за своим состоянием! Почему Вы не предупредили меня, что замёрзли? Саша ведёт плечами, а внутри у него урчит маленький рыжий котёнок, нежно принимающий эту словесную ласку. Покровский улыбается, и Саша ловит улыбку и возвращает её обратно. Они давно не ощущали себя так правильно и естественно. Весь мир как будто был сейчас соткан для них, как будто все декорации небесная канцелярия расставила для двоих в этом сонном парке. Саша понимает, что мужчина напротив — человек, полный своих горестей и радостей, который ошибался, любил, ненавидел. Который ещё очень молод и тоже испытает в душе жуткое смятение чувств. Он осторожно подходит совсем близко и заключает своего (Господи!) преподавателя в объятие. Самое неловкое, самое тёплое и говорящее: «Я рядом. Даже если я для Вас никто». Покровский, кажется, даже сквозь куртку чувствует, какой Саша ледяной и как его трясёт. Он шепчет: — Саша, Вы… — но замолкает, отчаянно закрывая глаза и сдаваясь. Его уже год никто не обнимал так. Если бы у Саши была в жизни любовь, он хотел бы, чтобы она была как это объятие. ____ *ГК — Гражданский кодекс