Формула счастья

«Не переживай, что я не с тобой — переживем»*

Руслан устало вздыхает, наконец-то закрывая на ключ кабинет. В коридоре царит полумрак, на всём этаже, кажется, вообще не осталось работников. Он смотрит на часы: маленькая стрелка перевалила за восемь вечера. Рабочий день после ночёвки с Саней проехался по нему катком, так что хочется просто оказаться дома. При этом после вчерашнего диалога Руслан испытывает облегчение и именно поэтому стойко переносит миллион рабочих поручений. Закуривая, он смотрит на мрачное небо и вспоминает вчерашний диалог. Задумчиво хмыкает и шепчет сам себе: «Не переживай, что я не с тобой — переживём». Он всё ещё помнит шестнадцатый год и уверен, что Саша — тоже. Тот год сделал что-то невообразимое с их взаимоотношениями, и до вчерашнего дня Руслан постоянно боялся, что всё повторится вновь. В толпе мелькает рыжая шевелюра, и у Руслана сжимается сердце. Он окончательно поддаётся воспоминаниям. Ведь порой до сих пор видит её в толпе, слышит её голос и помнит её смех. Олеся. Если в этом измерении и был человек, заряжающий своим солнечным светом весь мир, готовый прийти на помощь, рассмешить, поддержать и согреть своей улыбкой — это была она. Они с Сашей восхищались ей, её юностью, свежестью и яркостью. Говорят, о мёртвых либо хорошо, либо ничего, но об Олесе нельзя было сказать ничего плохого. Возможно, это было следствием лихорадки-любви, возможно — потери, которая не перестала горчить даже спустя четыре года. Олеся была завершающим штрихом компании, солнцем «золотого трио». Они дружили с девятого класса, часто гуляя вместе, уча уроки и просто зависая у кого-то на квартире. Это было чудесное, беззаботное время, омрачаемое лишь скорой сдачей ГИА и ЕГЭ. Две тысячи четырнадцатый, пятнадцатый, шестнадцатый. Столько лет длилась их дружба, переходя из подростковой во взрослую. Они делились неудачами, делились победами, первыми влюблённостями и разочарованиями. Солнечные люди сгорают особенно страшно, поглощая своим пламенем самих себя и так перегорая. Остаётся лишь обглоданный пламенем скелет — и это, конечно, если не повезёт. Иногда можно вовремя заметить необратимое угасание блеска в глазах и подлить масла в сердце, чтобы спасти огонь и всё исправить. Такие люди либо отступаются однажды и никогда больше не встают… Либо находят в себе силы, но уже никогда не становятся прежними. Они с Сашей не заметили. Апрель шестнадцатого года стал началом конца для Олеси. Этот вечер был запечатлён в памяти навсегда. Звонок Руслану в девять вечера, истошные рыдания Олеси в трубку и просьба — лишь одна — приехать и помочь. Он не выполнил её. Они с Сашей приехали слишком поздно. Вскрывали дверь уже с полицией, перебудив перед этим весь подъезд орами под дверью пятьдесят пятой квартиры. Парни не находили себе места, кричали и бились кулаками в дверь. И всё это время знали — они уже везде опоздали. Опоздали на несколько месяцев. Когда в чужих глазах вдруг начал гаснуть огонёк. Знаете, в смерти, какой бы она ни была, нет ничего романтичного. В ней нет ничего красивого. Есть только горечь и ужас. И никакой эстетики — она только на картинах и в кино. В жизни всё бескомпромиссно. Примерно как синее от удушья лицо и следы-борозды от петли на шее. Вот так выглядит смерть вне книг. Кажется, Саша тогда закричал, бросаясь к слегка качающемуся на верёвке телу, кажется, он пытался снять её с петли, не понимая, что это Олесю не спасёт. Руслан стоял в оцепенении. Этот первый свой паралич, не тела — души, он запомнит навсегда. Вся жизнь — тире между двумя датами на надгробной плите. 1997—2016.

***

Что бы ни говорили про горечь утраты, Руслан и Саша могли согласиться с одним: это как будто действительно что-то вырывают из груди. И пихают туда дешёвую колючую вату. Вроде как пойдёт. Вдвоём было легче — можно держаться друг за друга и знать, что всё рано или поздно наладится. Они даже поехали в Питер на белые ночи, потому что обещали это Олесе. Они даже напились, как планировали это сделать с Олесей. Гуляли по ночному городу, во дворах где-то в ебенях, обнимаясь и нелепо хихикая — впервые так напились. Они исполняли, наверное, последнюю волю усопшей, оттого и пили с надрывом, до пьяных чёртиков в глазах. Поэтому, ноги едва держали, а земля плясала перед глазами. Они гуляли до утра: то смеялись, то плакали, то говорили о рождении вселенной, большом взрыве и наличии Бога, то про компьютерные игры, комиксы и котиков. Под утро ноги сами принесли их к гостинице, где они накануне заселились. Стоя на маленьком крыльце, оглаживаемые первыми рассветными лучами, они смотрели друг на друга во все глаза, как будто видели впервые: заплаканные, усталые, повзрослевшие за два месяца и невозможно пьяные. И тогда, в каком-то неведомом порыве, они потянули друг к другу руки — всё ещё ища опоры в этом нестабильном мире — и сцепились в объятиях, отдавая свою боль и тепло друг другу. Чьи-то губы — они и спустя годы не знали, чьи, — нашли чужие. Целовались до боли, до желания выжечь изнутри всю тоску через этот жестокий, остервенелый поцелуй. Они плакали, цепляясь душ друг друга, слепо скользя руками по телу, касаясь всего, на что хватало смелости. Они вгрызались друг в друга до боли и, оставляя на теле белые следы от грубых касаний пальцами, не могли остановиться. Очнулись уже в номере, когда судорожно целовали болящие губы и стягивали пропахшую ночным Питером одежду. Пьяный без вина — вот это как. Между поцелуями они вдруг отстранились — слишком синхронно, чтобы втянуть воздух, и посмотрели друг на друга. Тогда Саша понял, что ему нравятся парни. Тогда Руслан понял, что больше никогда не будет так много пить. Позже они решили, что это была их пьяная ошибка. О том дне было решено (как-то обоюдно и молча) не вспоминать. Общение поменялось, становясь на полгода действительно тяжёлым. А потом всё стало налаживаться. И вот, кажется, стало совсем хорошо. Всё-таки дружба гораздо важнее любви.

***

«Kiss me like you wanna be loved»**

Марина смотрит на часы на мониторе компьютера и устало вздыхает: единственный день в неделю, когда можно выйти с работы вовремя, но она не воспользовалась этой возможностью. Уже час она бесполезно сидит в офисе одна. Сегодня после работы Марина планирует ехать с ночёвкой к Вове и всё это время заставляет себя встать с места и направиться на встречу к нему. На грудь неуловимо давит тревога, чувствуется, как дрожат руки. На дне чашки остаётся немного ромашкового чая, и Марина одним глотком допивает напиток, морщась от его терпкого вкуса. Надо собираться. Надо идти. Он её ждёт. Она вновь ломает себя, переступая через собственные желания. Начинает ломить руки, и Марина невольно растирает их. Из офиса она выходит опустошённой, ощущая накатывающее одиночество. Всё началось полгода назад. Они стояли на кухне, Вова обнимал её, а она безвольно опустила руки вдоль своего тела. Кухню заливало ещё тёплое осеннее солнце, из открытого окна слышались голоса и щебет птиц. Тогда Марина, находясь в этом оплоте спокойствия, впервые осознала: она не здесь, не в то время, не в том месте, не с тем человеком… Однажды появившись, это чувство стало заполнять её всё чаще, доходя до краёв. Это, в свою очередь, превращалось в нервные срывы. Вова был рядом: целовал, обнимал, спрашивал, что не так. Марине это рвало сердце на маленькие клочья, и она пила корвалол, рыдала, сидя на полу. Молчала и врала. Он любил её, а она… Она не знала, что когда-то из нескладного, нервного, растерянного подростка сложится личность. Однажды Марина всё же говорит: «Я не знаю, стоит ли нам продолжать эти отношения», — подросток внутри неё вынашивал эту мысль четыре месяца, взрослый человек высказал её сейчас. Тогда Вове стало понятно всё: все истерики, все нервные срывы, все эти взгляды и тяжёлые вздохи. У него из-под ног выбили почву, ему перечеркнули всю жизнь. За годы вместе эти двое стали как сообщающиеся сосуды. И теперь всё, что может уничтожить и перевернуть мир, всё, что стоит стольких месяцев мыслей, когда вслух сказано так мало и до одури много… У одного убыло боли, а к другому — в равной мере прибыло. И составы, смешавшись, образовали новое вещество — больную стабильность. Всё рушилось, сыпясь сквозь пальцы, и Марина слабо пыталась собрать всё обратно. Склеить, поймать. Но всё было против неё. И она ненавидела себя: почему нельзя было смолчать? Перебесилась бы, пережила. Потом это же сказал ей Вова, и она поняла, что ненависть внутри себя так сильна, что жить дальше — глупо. Желаем ли мы счастливой жизни человеку, которого больше всего ненавидим? Марина включает музыку в наушниках, и голос солиста услужливо напевает ей: «Kiss me like you wanna be loved». Она понимает лишь одно: уже месяц Вова никак не целовал её — потому что не хотел быть любим ей. Она всё равно едет к нему, надеясь хотя бы что-то спасти.

***

«Если б мне платили каждый раз, Когда я думаю о тебе…»***

Марина выходит на балкон общаги и закуривает очередную сигарету. Алкоголь давно не глушит ничего, сигареты — не успокаивают нервы. Каждые семь секунд в мире сходит с ума один человек. Она ждала только одного: своей седьмой секунды. Любить — это редкостная дрянь. Любить — это всегда больно. Любить — это рано или поздно расстаться. Или вообще никогда не быть вместе. Любить — это рано или поздно разочароваться. Марина бьёт кулаками по поручню и заходится в истошном рыдании. Сколько она себя помнит, столько была нелепой заменой, запасным вариантом и девочкой для приятной компании. В восьмом классе подруга Ника свела её с парнем Севой, которому подруга очень нравилась. Марина никогда об этом никому не рассказывала, но тот предложил ей встречаться примерно через три месяца знакомства. Марина, тогда по-детски влюблённая по свои краснеющие уши, согласилась. Она четыре месяца с ним провстречалась, Сева стал её первой серьёзной любовью — они с ним даже чмокнулись один раз в губы. Потом Сева влюбился в другую её лучшую подругу — Анжелику. Расстался с Мариной через смс, написав, что не чувствует себя её парнем. В двадцать один год она смеётся над этой тупой формулировкой, в четырнадцать у неё чуть не случилась нервная анорексия. Потом лучшая подруга Эля познакомила Марину со своим другом Сашей: эти двое познакомились в летнем лагере, и он начал подкатывать к ней. Главный хулиган школы переключился на Марину, и она была вне себя от восторга. Они прошли вместе многое: первый поцелуй, первый секс, первый алкоголь, первую сигарету. И первое взрослое расставание, когда оба от души поблагодарили друг друга за три года отношений и навсегда разошлись. Позже Марина узнала, что Саша пытается замутить с Элей. Но в тот момент она уже жила в Москве. Марина сидит на полу балкона и рыдает. И вот опять — красивый, общительный, обходительный. Такой невероятный Саша. Который берёт её за руку, обнимает, щекочет щетиной и окутывает ароматом парфюма. Она влюбилась, словно ей снова четырнадцать лет. Она за ним — хоть на край земли. Хоть сидеть у него в ногах как преданная псинка. Лишь бы рядом. А он? «Прости, но я никогда не смогу тебя полюбить». Марина разбивает пустую бутылку из-под водки и кричит. Сверху на неё орут соседи по общаге. Матом, желая ей «захлопнуть нахуй своё ебало, пока не выебали в сраку». Она завидует им всем: их любят, добиваются, носят на руках, целуют и не ищут замены. Она же — блядский «номер два», приятный бонус, запасной план. Марина закуривает новую сигарету, желая сдохнуть от рака лёгких. У соседей снизу орёт музыка, и девушка думает: «Если б мне платили каждый раз, когда я думаю о тебе и рыдаю, я бы давно жила не в общаге». _____ * «Нервы» — «Укачу» ** Ed Sheeran — «Kiss me» ***Монеточка — «Каждый раз»