Формула счастья

Всем молодым парам знакомо это чувство, когда первый розовый флёр влюблённости сходит, и в жизнь приходит что-то более бытовое и приземлённое. Обычно это становится естественным продолжением и развитием отношений, многие даже выдыхают: больше нет необходимости строить из себя то, чем ты не являешься. Между тем, для пар, у которых данный период совпадает с какими-то параллельными потрясениями, это переживается гораздо труднее. Стоит ли говорить, что после того странного случая, когда Покровский почему-то «остался у жены», оба не смогли найти в себе силы поговорить и уперто продолжали не вспоминать тот случай? Это, в свою очередь, родило маленького чёрного котёнка, который вымахал в огромного чёрного кота, бегающего между двумя влюблёнными сердцами. Кота недомолвок, обид и беспочвенных подозрений. Знаете, новый всадник Апокалипсиса — чёрный кот. Возникшие недомолвки прекрасно наложились на приближающуюся сессию и отчётный квартал: что Сашу, что Виктора ебало со всех сторон. И это не давало им возможности расслабиться даже рядом: каждый ждал неожиданного телефонного звонка или смс, и это — твою ж мать! — реально случалось из раза в раз, когда мужчины оставались наедине и хотели просто поговорить. Саша стал раздражительный. Виктор Андреевич же просто игнорировал его большую часть времени, занимаясь работой и… работой. Не кстати и фирма, которую наняли делать ремонт, «кинула» Покровского на хорошие деньги. Юрист мог оправдать себя одним: заманался так, что просто невнимательно прочитал договор. Но это, конечно же, не оправдание. Теперь судиться будут. В общем, начало мая и майские праздники нифига не оказались праздниками. Саша зубрил билеты день и ночь, Покровский либо занимался проверкой накопившейся домашки, либо созванивался по поводу неудачной сделки. Саша, конечно, на период «майских» буквально переселился к Виктору, и ночевали они вместе, но ни разу им не удалось заснуть рядом: то один учил билеты до рассвета, то другой сидел за домашкой. Они отдалились, так чертовски отдалились, что парень скучал по своему «преподу» просто сидя напротив и наблюдая за тем, как он пьёт кофе. Эта особенная, страшная стадия скучания обычно не заканчивается ничем хорошим: Саша видел этот холод в глазах, на который натыкался своим взглядом и больно ударялся носом. Неожиданно между ними — такими близкими — пропасть, тысячи поколений людей, что прошли мимо как на параде — по площади. И самое поганое — отсутствие возможности найти в себе силы обсудить, поговорить, открыться. Так трусливо, по-детски, неправильно. Ну почему мы не слышим друг друга? С каждым днём винтики нервов закручивались все сильнее, стремясь как можно скорее прорваться нервным срывом. Все шло к этому — так неизбежно — словно цунами. Это было заметно в неловких разговорах, в раздражительности и недовольном цоканье языком от любого действия. Первая ссора — вот что есть контрольный рубеж в любой паре. У Саши с Витей она случилась на почве… не помытой посуды. — Саш, — слышит парень из кухни крик, от чего по спине бегут мурашки. Но не от тёплого предвкушения, а от покалывающего желудок волнения. Он выходит из комнаты в обнимку с учебником по патентованию, останавливаясь на входе в кухню и прислоняясь к дверному косяку. Покровский прожигает взглядом раковину с посудой. Саша нервно кусает губу и тихо спрашивает: — Что? — Я же просил помыть посуду, — начинает Виктор таким тоном, что парень ощущает себя его непослушным сыном, а не парнем. Хотя, все чаще Сашу начал заботить его статус в отношениях: никто не говорил ни разу, что они официально встречаются, да и поцелуй по расписанию утром и вечером не похож на нормальную реакцию на любимого человека. И парень чах под весом этих обстоятельств. Неумолимо чах. — Я занят был, — отзывается он, потряхивая книгой перед Покровским. — Мог бы прерваться. Заодно и передохнул бы. — Ты тоже. Отдохнул бы от бесконечных листочков с домашками и контрольными. — Это моя работа, ты прекрасно знаешь, что у меня завал, — сквозь зубы цедит Виктор Андреевич. Температура в комнате стремительно повышается, ощущаясь на коже липким страхом за дальнейшее развитие событий. — А я учусь, и это тоже моя ответственность. Ты что ли за меня экзамен сдавать будешь? — как можно спокойнее тянет Саша. — Ты ничего, кроме конспектов и тетрадей, не видишь. — Ты тоже. Но я хотя бы по хозяйству занимаюсь, а ты… — юноша глубоко вздыхает, — ты даже меня не замечаешь. У Покровского по лицу проскальзывает судорога, словно ему отвесили красивую звонкую пощёчину. У мужчины в секунду взгляд теплеет и становится таким несчастным и ласковым, что Саше больно на это смотреть. Он прячет глаза и сильнее прижимает учебник к груди, а потом тихо выдаёт: — Я помою. Парень бросает на стол книгу, закатывает рукава очередной домашней толстовки и бредёт к раковине, когда его судорожно ловит в свои объятия Виктор и прижимает к себе. Так просто, так привычно и так правильно, что Саша тонет в этом без единого шанса на спасение. Он и не хочет спасаться. Они обнимаются на кухне и кажется, что все отступило, что больше не будет холода и недомолвок. Но только кажется.

***

Их опять хватает на пару дней. Потом вновь все возвращается к привычному (и лучше бы он таким не был) укладу жизни. Саша и не хотел бы видеть этого всего, но каждый раз, словно на ржавый гвоздь — босой пяткой — напарывается на эти одуряюще-равнодушные, заученные и механические движения Виктора рядом с ним. Станиславский говорил, что любовь — это хотеть касаться. Что же тогда за чувство, когда касаться не хочется? Саша не знал, но очень боялся. Он искал причины, бесконечно рылся в себе и пытался понять, что же является причиной всех неожиданно случившихся бед и невзгод. Где же он так оступился? Почему же так холодно в мае? Тот конфликт на кухне, что зародился и мгновенно угас в объятиях влюблённых, был лишь тревожным звонком к чему-то большему и худшему. Саша судорожно хватался за малейшую ласку и не находил сил говорить о том, что так остро беспокоило его. Парень бы и рад влезть в этот разговор, но для этого хотелось бы окунуться в тёплый карий взгляд и довериться. А нырять в прорубь не хотелось. Покровский же давал ему только это. Все проблемы идут от неумения говорить и слушать. От неуверенности… в себе, в своём партнёре. Виктор в какой-то момент остро осознал, что не уверен в себе и в том, правильный ли выбор он делает, так близко подпуская к себе своего студента. Между ними девять лет — можно родить ребёнка и отвести его уже во второй класс. Для Покровского и сам Саша ещё местами ребёнок… с таким проницательным взглядом и цепкими, искренними объятиями, что ломает, тянет и не отпускает. Но при этом… не будет ли ошибкой привязать к себе молодого парня? Не совершает ли он ошибку, считая влюблённостью то, что лишь отголосок разбивших его отношений, так сильно въевшихся ему под кожу? Что если за всем этим романом стоит лишь одно: страх одиночества? Говоря простым языком, акцентуация на одной мысли — это пиздец. Загнать себя этой мыслью в угол — дело благородное, но разрушающее. Не только личность, но и отношения. События и мысли снежным комом летели на двух мужчин и… непременно должны были накрыть собой. И накрыли. Саша трется щекой о плечо Виктора — слабо, осторожно, просто истосковавшись по ласке и простому человеческому вниманию. По тому, чтобы быть важным. Покровский вроде и не отталкивает, но и не даёт ощутить себя рядом с ним — немая дистанция. — Саш, не мешай, — он продолжает клацать мышкой ноута. — Я завтра уже вернусь к себе в квартиру, удели мне хотя бы немного внимания, — Саша пытается говорить тепло и мягко, но получается как-то жалостливо. Ему даже от себя противно. — Я и так двадцать четыре на семь рядом, — небрежный мазок губами по виску, растрепать волосы, натянуто улыбнуться — программа-максимум выполнена. — Рядом, но не со мной, — резонно замечает Саша. И фраза виснет. Как это было, кажется, сотни раз до этого в кабинете, в аудитории, в коридорах… где только не было. Парень кожей чувствует, как в Викторе что-то вспыхивает, и мужчина внимательно смотрит на него. — И что ты хочешь сказать? — у брюнета желваки ходят, но он пытается сохранить лицо. — Ты… замечал, как мы общаемся? Так женатые пары после сорока лет брака взаимодействуют. А мы полтора месяца всего… я даже не знаю уже, «что». — Что «не знаешь»? — Виктор Андреевич искренне вскидывает брови, словно не понимает, о чем речь. — Я не знаю, кто мы друг другу, Вик…тор Андреевич. «Виктор Андреевич». Получите. Распишитесь. Потрите след от пощечины. Они говорят так спокойно, так тихо, что скручивает внутренности. — Что ты такое говоришь? — пытается выйти из ситуации Покровский. — Ты все сам видишь. Не надо косить под глупого человека, — сухо замечает Саша, а его голос все сильнее угасает. — Я не прошу клясться мне в любви, я хочу… просто понимать, что значу для тебя примерно столько же, сколько ты для меня. Виктор молчит и кусает губы. Молчание — как много в тебе. Теперь очевидно до ужаса, до ломоты во всем теле: ответ на вопрос о серьёзности происходящего между ними дан. Молчание — это тоже ответ на мой жалкий вопрос. На вопрос, который я так и не задавал: «Кто мы друг другу?». Саша устал рассыпаться на части. Он устал пытаться собирать себя из осколков и верить, что теперь-то уже не разрушат. Тянет сердце или душу — не разберёшь. Он все ещё ждёт ответ: без особой надежды, скорее, просто по инерции. Тяжело. Давит к земле, бьет под дых, и сворачивается болью прямо в животе. Потому что там взяли и сдохли все бабочки. До одной. Влюблённость — это крик в пустоту. Виктор Андреевич Покровский все ещё молчит. — Когда ты решишь хоть что-то, скажи, — обессиленно выдаёт Саша, жмурясь. Он уходит собирать вещи. И вот Саша едет в метро, скрывая своё горе от миллиона безразличных глаз. Вот он глотает слезы, просит их не катиться по щекам. Но они катятся, они предают. И губы болезненно ломаются, он кусает их до крови. И все равно плачет. Я не хочу, чтоб ты смотрел на то, как ты меня убьешь.