Формула счастья

Вторник, 6 мая. Саша в ту ночь почти не спал. Впервые в жизни хотелось курить. Или нажраться до чёртиков. Смотрел в потолок пустым взглядом и даже не мог ни о чем думать. В груди тянуло глупое сердце, хотелось даже вызвать «Скорую». Люди не могут выбирать, кто причинит им самую сильную боль, и от этого ещё поганее. Потому что именно этого Саша не хотел. Весь день он ходит не помня себя. Не соображая, невпопад отвечая на все вопросы. Пропадает даже аппетит. Голова все ещё в том моменте, когда в ответ на сотни просьб — тишина. Ломает. Кромсает. Ножом по плоти. Ну почему же мне не сказали, что навеки закончилось лето? Покровский тоже не спит. Он снова в обнимку с коньяком, который не ответит на его вопросы, не объяснит, что там, за душой, закрытой от сотни глаз. Он не знает, как долго это будет продолжаться, и загнанный в угол обстоятельствами, не знает, что делать, куда бежать и как бороться. Ему стыдно: он взрослый, он должен все решить, должен… должен… должен… Среда, 7 мая. Почему все произошло так нелепо? Буквально два дня назад все было хорошо. По крайней мере, они были рядом. И все так нелепо, бессмысленно, поспешно, что жуть берет. Вся наша жизнь ведь такая же — быстрая, скомканная… Саша искусал губы в ничто, то и дело ища внутри себя ответы на вопросы, которые задавал в никуда. Он знал, что у каждого из них есть конкретный адресат, но оный будет молчать, отброшенный километрами недосказанностей. Легче не становится. Парень замер где-то в столпе того света, в моменте, где все было нормально. И это пронизывало воспоминаниями, не давало сделать ни единого шага вперёд. Который нужен. Он понимает, что готов таскать за собой в мешке за спиной этот короткий месяц неподдельного счастья, не в силах отпустить. Люди очень привязаны к событиям, в которых они были счастливы. И именно это Сашу сейчас и терзало. Виктор все ещё спрашивает себя: какой станет его жизнь, если об этом узнают в обществе? Уволят ли его с работы в вузе? Останется ли за ним место в фирме? Как будет смотреть на это бывшая жена? И как потом объяснять сыну, что его отец встречается с мальчиком, который годится ему в старшие братья? Четверг, 8 мая. Саша не пришёл на пары, потому что не смог. Потому что струсил. Потому что ждал, что Покровский приедет как тогда, чтобы просто узнать, действительно ли у него температура и не нужны ли лекарства. Саша так надеялся… Покровский, конечно же, заметил его отсутствие на паре, но не задал ни единого вопроса и запретил себе бросать все и срываться с места, бежать, искать глазами и стоять как дурак под дверью. Тело, глупое тело, почему ты — не совершенный компьютер? Почему нельзя выбрать папку «Сердце» и нажать в нем на удаление файла «Любовь»? Пятница, 9 мая. По всей стране праздник. Парады. Салюты. У Саши сессия — в слабых попытках забыться. У Покровского — работа сверхурочно в стремлении вообще не думать. Есть поверье, что два любящих сердца связаны красной нитью. Дурацкое поверье, которое нравится маленьким девочкам, верящим в чистую и светлую любовь. Дурацкое поверье, но почему так болит сердце? Почему чувствуется, как оно тянется за тонкой нитью к другому, что в нескольких кварталах от него, что бьется совсем не в унисон. Почему же разорванная нить не даёт покоя? Почему люди из раза в раз лезут в любовь, надеясь, что вот сейчас — совсем по-другому, совсем иначе. Но каждый раз вылезают из жерла этого чувства обгорелыми, отравленными угарным газом и растоптанными. А потом опять полезут. Суббота, 10 мая. День пятый. Через сколько проходит моральная боль? Через пару-тройку часов? А все остальное время только кажется, что внутри тебя боль? День пятый. Тишина в офлайне и онлайне. Тишина в голове. В сердце — белый шум. День пятый. Тихой поступью подходит смирение, обнимает за плечи шепчет: «Возможно, есть необходимость отпустить все это? Возможно, хватит надеяться?». Возможно, надо просто принять себя. Надо просто тянуться туда, где действительно хорошо. Возможно, хоть раз в жизни надо отбросить сомнения? Может, то единственное слагаемое, которое так нужно в их формуле любви — уверенность? Воскресенье, 11 мая. Двое мужчин в разных концах Москвы. Они ходят, рассекая комнаты широкими шагами, они считают минуты, что бьют по вискам. За спиной бегает смирение, которое не желает принимать воспалённый мозг. Они синхронны до мелочей. Синхронны и даже не знают о том, что одинаково бросают взгляд на телефон и поспешно отдёргивают руку, не имея сил написать смс или позвонить. Ещё слишком рано. Или уже слишком поздно. Свет ночной Москвы отбрасывает тени в окна. Эти тени мечутся и не находят себе места в пустых, неуютных квартирах. Если бы они были героями артхаусного кино, тени долго метались бы по стенам, покрываясь рябью как от пламени свечи. А потом каким-то чудесным образом они бы соприкоснулись друг с другом, сплелись и образовали одно целое. Но два человека, разлученные обстоятельствами, недомолвками и недопониманием смогут едва ли набраться смелости на простой звонок. И они — такие разные — понимают друг друга, готовые простить за трусость и неспособность сделать первый шаг. А вот эти льнущие тени — нет. Они их простить не смогут. Потому что почему-то оказались гораздо более привязанными друг к другу. Понедельник, 12 мая. Саша отвечает на вопросы невпопад, Покровский же просит не пускать к нему сегодня посетителей. У него впервые за десять лет в руках сигарета, и он дымит прямо в кабинете. Мужчина окидывает взглядом кабинет и видит образы прошлого: вот тут Саша неловко мялся на входе, вот тут — рассыпались листы договора на подпись, а здесь он сидел в ожидании документов. Виктору кажется, что он сходит с ума: слишком уж яркие образы всплывают у него в голове. Эти худые руки, этот нос с горбинкой, эта улыбка и пронзительный взгляд — все проникает к нему в лёгкие вместе с сигаретным дымом. Людей убивает не курение, а последствия любви. Он сходит с ума от мыслей, от желания сорваться и бросить все: работу, обязательства, правила и законы. Покровский хочет лишь одного: извиниться и наконец-то коснуться кончиками пальцев. Ничто не дарит надежду. Время тянется все медленней. Через секунду он опять будет сомневаться в себе и не хочет обрекать на это человека, который стал ему дороже многих других за такой чудовищно короткий срок. Саша же хватает за хвост редкостную суку — надежду. Говорят, для принятия беспристрастных решений Фемиде завязали глаза. Но надежда ещё более слепая. Саше кажется, что у этой вообще зрение минус десять. Ведь как ещё тогда объяснить то, как болезненно сжимается у него желудок от каждой смс в слепой вере: вот теперь она точно от того человека, от нужного и правильного. Вторник, 13 мая. Иногда нам надо остаться наедине со своими мыслями, чтобы просто осознать себя. Только вот в голове с каждым днём мыслей все меньше, все меньше себя самого и все больше — другого человека. Когда ты успел проникнуть мне под кожу? Мысли скачут по линейке воспоминаний, путаются, выхватывая образы — судорожно, криво, рандомно. Вот первая встреча, первая пара, когда Покровский ворвался в аудиторию и начал лекцию — так бодро и так интересно, что сразу — контрольным в голову. Чуть позже — в сердце. Он вспоминает, как бросил тогда Покровский небрежно: «После таких случаев у нас и появляются эксперты, которые не могут рассчитать пошлины», что и стало потом причиной прогула пар. Как психовал, как желудок сворачивало перед тем первым разговором, за который схлопотал выговор. Как нагло врал ему в глаза. Вспоминает изумительное судебное заседание. Ту прекрасную выправку Покровского. И вновь — колкие слова. А потом он впервые оказался в машине Виктора, и тогда между ними впервые вспыхнуло то загадочное что-то. Виктор Андреевич же помнит, как тогда смотрел в след фигуре своего студента, а потом нехотя возвращался домой, к уже нелюбимой женщине. А потом их свёл диплом. На тему, которая Покровскому даже интересна не была. Он просто искренне хотел помочь, чувствуя то отчаяние студента. Были взлёты и падения. Были сближения и отдаления. Были пьяные звонки и смс. Такие искренние, что предложат забыть — не смогут. Пицца в «Шоколаднице». Касания пальцам, коленями, неловкие взгляды, улыбки и разговоры. Покровский пропал тогда — когда Саша так искренне и самозабвенно вещал ему о средствах индивидуализации. Тогда, когда они сжимали ладони друг друга, не разрывая сплетения пальцев. Он помнит Сашу с разбитым носом и ту ранку на обкусанных губах. Саша помнит родинку над верхней губой. И то первое, ещё не осознанное до конца, желание целовать. И встречи ради диплома — диплома ли? Это. Становится. Нашей. Традицией. Разговоры — обо всем и ни о чем. Объятия. Самые первые. Промерзшие, в парке, когда весь мир до них сузился и распался, не имея больше смысла вне. Таблетки. Температура. Касания. Я Ваш куратор, и по моей вине ты… Вы сейчас простыли. Алкоголь перед парами, пьяные взгляды… Второй выговор. Слезы, стыд, неловкость и объятие — что спасательным кругом. Что тянуло наверх. Осознание бесповоротного: влюблён. До конца. До самого дна. Испит этим чувством и больше… никак. Неконтролируемо, неизбежно, необходимо. Развод, и последняя нить прошлого — отброшена. Развод — и окончательно, бесповоротно. Дышать им. Говорить о нем. Обнимать его. Десять кадров. Поцелуй, что в рождении звёзд и галактик, что сверхновая между двумя. Их поцелуй, что прерывает все речи, все «разборы полётов» и ставит все на свои места. Среда, 14 мая. Были разные дни — с нежностью, со страстью, с глупыми разговорами, с объятиями, поцелуями, ошибками, неловкостью. Было шампанское. Было больно. Полтора месяца — много ли это? В их вселенной этого стало так — до коликов, что страшно осознавать это все. Кажется, позади слишком много. Общих потерь, общих побед, страхов, вопросов, ответов, привязанностей, спонтанностей и ошибок. Не делай вид, что нас больше нет. Четверг, 15 мая. Пора принимать решения.