Формула счастья

В четверг Саша заставляет себя приехать на пары. Он тащит себя туда волоком. Тащит, убеждая, что надо не ради Покровского, видеть которого хочется до трясучки, а ради успеваемости и посещаемости. Покровский едет на пары, потому что обязан, а ещё потому что в нем теплится надежда увидеть там своего самого любимого студента. Хотя, забей парень на все его лекции, он бы простил и поставил автомат даже без посещений. Просто потому что… потому что. Не все вещи в этом мире требуют объяснений, вы знали? Как любовь, например. Она — чистейший абсолют, избавленный от пороков вопросов «почему? за что? как?», она просто существует, неделимая и чистейшая. Оба едут на пары, впервые понимая значение словосочетания «сидеть как на иголках»: кончики пальцев покалывает от волнения, а желудок сворачивается и уменьшается в размере, становясь комом в животе. Покровский задерживается как можно дольше на кафедре, невидяще перебирая документы, которые было бы неплохо заполнить после пары. Он знает: просто тянет время до появления в аудитории. Потому что когда он зайдёт, вся неопределённость спадёт: либо Саша будет в кабинете, либо нет. И мужчина, черт возьми, не знает, чего он хочет больше. Саша же забегает в кафетерий и неожиданно для себя берет кофе: латте, который так часто покупает Ланская. Он вдыхает непривычный кофейный запах и словно растворяется в воспоминаниях о том, как Покровский бесконечно пил кофе везде: в кафе, в вузе, у себя дома, дома у Саши. Запах укутывает его в плед воспоминаний, парень неторопливо пьёт горячий напиток и тоже не может заставить себя пойти в аудиторию. Буквально за минуту до начала лекции он все же заходит в кабинет… и… сердце, стоящее на предохранителях все эти дни, сгорает, вышибает пробки, ломаются все датчики. Когда-то этот кабинет стал для них целой вселенной, и в ней они всегда — среди десятка чужих глаз — только одни. В секунду исчезает все, что было накоплено за неделю. Боль, сомнения, страхи, недопонимания — все рушится, разваливается, рассыпается пеплом. Рассыпается и Саша. Рассыпается и Виктор. В мире ничто не имеет смысла, кроме этого пересечения взглядов, кроме осознания: скучали, скучали, скучали. И что бы ни было потом, кажется, уже сейчас Саша готов простить все, даже не слушая ни единого объяснения, ни единого оправдания. Пара идёт ужасно: Виктор Андреевич не может ни на минуту толком сосредоточиться на читаемом студентам материале. А вопросы вызывают у него дрожь, как у впервые преподающего аспиранта, потому что мужчина даже не может сфокусироваться на вопросе и понять, как отвечать. Саша с пары вообще ничего не выносит: он даже тему не запоминает, и при всем желании не сможет вспомнить, о чем говорил лектор и одногруппники. И это даже при том условии, что он жадно ловит каждое слово. Но не чтобы запомнить, а просто чтобы слышать этот голос, что пропал из его жизни более чем на неделю. Этот бархатный, почти уверенный, с легкими нотками волнения. Покровскому кажется, что он читает только для одного студента — настолько невозможно отвести взгляда от Саши, сидящего и даже не пытающегося записывать лекцию. Тем не менее, чем ближе окончание занятия, тем больше тянет в груди, тем волнительнее становится и тем больше хочется кусать губы в нервном ожидании. Время, которое до этого хотелось ускорить и скорее прожить, теперь хочется растянуть и отдалить неминуемый разговор. Отдалить, потому что они не знают, какой ответ, какие слова будут сказаны второй стороной в этом тяжёлом диалоге. Когда пара заканчивается, Покровский даже не говорит своё стандартное: «А теперь вопросы», а просто распускает студентов на десять минут раньше обычного. Саша начинает механически собирать вещи, чтобы было как у всех. Он все ещё не до конца уверен, что готов к этому диалогу, что готов услышать ответы Виктора на его вопросы. Он даже собрал вещи и направился к выходу, хотя и опаздывая относительно всех остальных студентов. Позови меня, пожалуйста, я отвечу на твой зов. — Александр, — раздаётся самым знакомым голосом. Раздаётся самое знакомое, нужное, сотни раз повторенное и произнесенное. Всегда до мурашек, всегда — до беспамятства. Это слово врезается Саше в спину ножом и разрывает ее вдоль позвоночника. Он замирает, потому что не может иначе. Потому что во всех плоскостях выбрал бы его, потому что во всех измерениях остановился бы. Виктор говорит срывающимся шёпотом, когда в аудитории остаются только они вдвоём: — Останься… — и сколько жалости, сколько бессилия в голосе, что сердце рвётся, хотя казалось бы, как оно — такое разломанное — может ломаться. Саша оборачивается, измученный, истосковавшийся, готовый броситься в объятия и сдаться. — Я слушаю, — сипит он в ответ, стараясь просто держать себя в руках и не кинуться к нему на шею. — Саша, я хочу извиниться перед тобой, — негромко говорит Виктор, и у парня все обрывается. — Почему… почему ты так поступил? — Я… запутался, Саш. Мне почти тридцать, я всю жизнь жил с женщиной, а сейчас разведён и у меня маленький сын. Я всю жизнь работал ради своего статуса: адвоката, заместителя директора, руководителя, преподавателя, примерного семьянина… я всю жизнь стремился к высотам: чтобы денег больше, чтобы признание… — он неосознанно тянет пальцы к губам, словно хочет закурить — И тут все: не слава богу. Сначала Алена, потом — как снег на голову — ты. Ты… настолько завладел мной, что я растворился в тебе. Померк развод, потеря квартиры, померкли мысли о статусе, потому что я впервые за всю жизнь так остро хотел быть рядом с человеком. А ты… Саша, когда ты обнял меня в парке, я пропал. За всю мою жизнь никто и никогда не обнимал меня… так… — И я все ещё не понимаю, почему, — дрожащими голосом прервал его парень. — Потому что однажды я понял: а что, если узнают другие? Мы не пытались особо скрываться, мы откровенно смотрели друг на друга. А знаешь, чем это чревато? Не только я, но и ты потеряешь все, что нажито непосильным трудом. Я шёл к этому уже почти десять лет, Саша. И я боюсь этого. — И… поэтому ты был так холоден? — Я как дурак надеялся, что тебя это оттолкнёт. Со своей болью я бы справился. Но… ты лишь больше тянулся, ты из меня все жилы вытянул и вывернул наизнанку, — и столько боли в словах Покровского, что душит ком слез в горле. — Ты не готов быть со мной? — Я… Саша, я без тебя смысла не вижу. Но пойми, столько лет, столько всего на кону. Это… опасно для нас. — Это все? — Нет, — тихо отвечает он, и обрывается все внутри в сотый раз за диалог. — Это такой риск, что ты и представить не можешь, какой, но… потерять тебя — риск ещё больший. У Саши — ей-богу — слезы на глазах. — Ты… любишь меня? — Я сомневался в этом. Парень молчит, прижимая к груди руки, стараясь не рассыпаться на части. — Я боялся, что сначала просто пытался найти замену моей Алене, но сейчас понимаю, что все до этого были лишь заменой настоящей любви, лишь заменой тебя, Саша. И только сейчас в моей жизни случилась любовь, и только сейчас я знаю, как должно быть все. — Я… — Саша глотает слезы, — я понять не могу, зачем ты ездил к Алене. — Я не был у неё. Я бухал… испугался отвественности, надеялся все оборвать. Но ты так свято верил мне и прощал, что… я так виноват, — он сокрушенно качает головой. Саша подходит близко-близко, Виктор видит в его глазах слёзы, кладёт ладонь парню на щеку и стирает мокрые дорожки, что стекают из уголков глаз. — Как же я рад тебя видеть, — шепчет он Саше. — Я так скучал, — отвечает ему парень в самые губы. Они не знают, кто первый коснулся губ рядом, но этот поцелуй — с привкусом слез — они запоминают навсегда. Эти рваные движения, это хаотичное желания вмять, поглотить, испить до дна и стать неделимой частью. Желание наверстать все упущенное, растерзать губы, сердце и душу. И не отпускать больше никогда: ни поцелуй, ни человека в объятиях. — Поехали ко мне? — шепчет Виктор Саше в губы, и парень кивает, наконец-то улыбаясь без боли в глазах.