«Последстствия»
22 февраля 2020 г., 13:39
Adam Lambert – Underground.
С каждым вздохом его, внутри что-то ломается. С каждым ударом сердца, ком к горлу ближе движется. С каждым взмахом ресниц, прозрачные капли по щекам стекают, в бриллианты колкие превращаются. А кто сказал ему что легко будет? Возможно где-то, в далёком уголку души его, маленький светлячок горел, искру живой поддерживал, потухнуть не давая. Где-то внутри надежда на лучшее зарождалась, на поддержку. Но он не в сказке, где все взмахом палочки волшебной решается. Он в мире реальном живет, где новый молодой человек существует, да на сердце званное метит.
С другой стороны он папе только добра желает, чтоб не тосковал, не расстраивался. Пусть с мужчиной другим рядом, не с ним. Главное чтоб омегу устраивало, чтоб печали в глазах любимых не осталось совсем. Искры чтобы были. Чонгук и сам понимал, что такого бреда наверное ни у кого нет, все живут как люди, счастливо, не без проблем конечно. Но на этом фоне все чужие заморочки кажутся незначительными, простыми вовсе.
Брюнет всегда отличался особой настойчивостью и рвением излишним. Находил выходы из ситуаций, другим помогая. В квестах различных участвовал, олимпиадах, на уровни высокие выходил. Чонгук мальчик смышлёный, как выражались преподаватели, физики и математики особенно. Соображал и мыслил наперед, задачи решал сложные, в то время как одноклассники его далеко позади были. Он никогда не сомневался в себе, всегда знал, что на финишную прямую первым прибежит. Тренировался и упражнялся упорно, лишь бы только в глазах любимых превзойти. Порог детства перешагнуть и во взрослую жизнь вступить.
Моторчик сомнений медленно ход себе даёт, и если все время это он покорно молчал, то сейчас с новой силой завёлся. Завёлся и не остановишь ты его ничем. Силы появились, которые он, кстати, из терпения чонгукова черпает и бак свой заполнить пытается. Брюнет позволяет, потому что надоело все, надежда эта дикая, необузданная, изнутри пожирает, напоиться желает, поиграться. Как с игрушкой той, после которой не осталось ничего.
Сомнения дикие на месте пустом не появляются и Чонгук знает об этом прекрасно, но сделать ничего не может. Душа его всегда жива была, до краев налита, нетронута. Словно девственная, чистая, непорочная. А в душе его фотография человека приклеена, кому монстр его внутренний преклонялся, защищая и оберегая. На чеку всегда, собран, готовый на помощь прийти, уберечь. И в любой другой ситуации он бы просто фыркнул, это ведь не самое главное. Но вчера увидел когда, кого лицо с фотографии той защищает, скулить начал, царапаться, на волю проситься. Уберечь клялся. Не смог.
От этого и сомнения в душе его поселились, от того что фотографии той, что за семью замками висела, нет больше. И зверя дикого вместе с ней. Густой лес там, холод и вьюга теперь обитают. Душу нежную замораживают и никого не впускать просят. Не надо, хватит.
И брюнет лежит так, себя родного собрать не может. Впервые, наверно, поражение ощущая. Понимает теперь, что все те победы были незначительны, и именно сейчас он принял бы поражение, смог на ногах устоять. Лишь бы только все те места призовые в один большой сложить, от которого жизнь дальнейшая зависит, судьба решается. Понимает, что мир постепенно краски менять начинает, на холодные, серые переходить. Или это просто он угасает и цвета ему эти тусклые родней становятся.
Чонгук лежит на кровати в положении том, как и в сон тревожный с вечера провалился. Телефон разряженный в руке сжимает, пока хруст предупреждающий не слышит, останавливается. Впервые узнать себя не может, не получается просто. Запах вонючий тот, чувствует даже за дверьми закрытыми. Проклинает, чувствуя поступающую тошноту к горлу.
День сегодня рабочий, и пропускать нежелательно бы. Учёба к концу подходит, и завершить её нормально стоит. А там лето, каникулы, вот только радости от всей картины происходящей он не чувствует. Замыкается.
– Чонгуки... Малыш, открой мне – сквозь проем дверной голос тихий слышен, печальный очень.
Но Чонгук не слышит, в мыслях своих утопая. Анализируя.
– Мне жаль очень, что поступил с тобой так. Я не должен был трогать тебя, – шепчет Мин, повторяя попытку постучать в дверь, – Я чаю принёс ромашкового, будешь?
Брюнет щеку изнутри прикусывает, но с кровати поднимается, двери отворяя и омегу внутрь пропуская.
– Я не хочу, спасибо, – получается с хрипотцой, неотошедшим ото сна голосом.
– Хорошо, – омега отставляет поднос с чаем на тумбу прикроватную, – Думаю, нам стоит поговорить всем вместе, решить нюансы совместного проживания. Возможно...
Альфа на кровати по-турецки сидит, и заспанными глазами на папу смотрит, вспоминает как раньше, в детстве, когда у Юнги выходной был, они в парк центральный шли, вату ели сладкую, цвета розового. На каруселях быстрых катались, лошадках всяких. Колесо обозрения большое напоследок оставляли, когда стемнеет и закат красивый виден, розовый с периливом красным. Вспоминает как сидел так же, за родителем наблюдая, что в ящике с его вещами детскими копался, выбирая что одеть на мальчишку непослушного сегодня. Как телевизор по вечерам смотрели вместе, мультики весёлые, цветные. Как жизнь его была беззаботной, красочной.
– Малыш? – бледная рука ложится на плечо сильное, поглаживая, – Ты со мной? – улыбаясь сыну спрашивает Мин.
И все. Чонгук от улыбки этой улетает полностью. В космос куда-то, далеко очень. Испаряется, запах родной ощущая и действиям своим о последствиях думать запрещает. Валит на себя его, придерживая аккуратно и рядом с собой на кровать мягкую укладывая. Обнимает сильно, носом мокрым в шею утыкаясь и грудью полной вдыхает, вновь порцию новую наркотиков сильных получая.
– Чонгуки, – смеётся Мин, руку в волосах ребенка путая, – Я здесь котёнок, рядом. Не бойся.
А Чонгук лишь стискивает сильнее, и чуть ли жилку на шее чужой не прокусывает, ответные объятья ощущая. И кажется все мысли его сразу незначительными, дурными становятся, функцию свою теряя. Зверь фотографию внутри по крупицам собирает, обратно вешает, сам пост охраны занимая. Любит безумно сильно, так как не должен. И карамель эту тягучую в себя впитывает, чтобы не вышла.
И фраза эта из детства собрана, когда больно было альфа маленький за неё и жизнь отдать готов был. Потерялся и ножку маленькую расцарапал, плакал долго, и к папе жался сильно, боль свою передавая. И Юнги тогда слёзы с пухлого личика сына вытирая, сказал что здесь он, и никуда не уйдёт больше, что не повторится случай вновь. В лоб целуя и котиком своим называя. Обнимая крепко и маленькое тельце, хрупкое, к себе прижимая. Глупости всякие нашёптывая.
Сейчас вырос он, большим стал, но привычки некоторые остаются и нравятся даже. Ближе прижиматься и носом в шею утыкаться, ответные объятия получая. Поцелуй в щеку перед уходом, да обнимать сильно. И вата эта сладкая ещё, тоже значение имеет, как макушка Кима прямо, красная.
Чонгук о друге вспоминая делает пометку себе мысленно, позвонить потом, обязательно. Не сейчас только.
– Ты где летаешь, сын мой? – омега Гука за бок щипает, внимание к себе привлекая, – Послушай меня пожалуйста, и постарайся принять.
Альфа не слышит будто, ниже спускаясь и голову свою кучерявую на плечо папино нежное укладывая. Чуть ли не вурчать начинает, настолько хорошо ощущая себя. Глаза прикрывает и в мир другой улетает.
– Чонгук, ты прекрасно знаешь как я отношусь к людям; знаешь что так просто рядом со мной они не остаются и путь свой не продолжают, – омега нежно массирует густую шевилюру сына, – Вчера разговор нормальный у нас не получился, и я очень виню себя за свою несдержанность. Я долго думал об этом, но несмотря на твой уже, достаточно большой возраст, ты повёл себя отвратительно, – Юнги слегка за корни волос мягких дергает, на себя внимание перевести заставляя, – Мне очень жаль что так получилось с Хосоком и с тобой. Но я очень надеюсь, что со временем ты увидишь в нем хорошего человека, как в своё время увидел я...
– Ты любишь его? – альфа с глазами папиными встречается, ответа на вопрос дожидаясь. Впервые понимая, что жить здесь он не сможет больше, если ответ положительный из уст любимых услышит.
Юнги вопрос сына на секунды замолчать заставляет, а после вздоха тяжёлого мир внутри ребёнка рушится вовсе.
– Да. Люблю, – шепчет Мин и Гука в лоб тёплый целует, руку в волосах забытую путает, в гнездо превращая, и с кровати спрыгивает. Чаю попить просит и в порядок себя привести. К завтраку ждать будет, с Хосоком вместе.
Чонгук мог ожидать все что угодно, паузы, смущения, взгляда дикого. Вопроса незамеченного. Всего, но не этого. Юнги прямолинеен, и на вопросы важные отвечает всегда серьёзно, без лжи. Правду дикую мысленно принять просит и зверя злого против шерсти не гладить. Успокоить надо дитя маленькое, приласкать, игрушку дать, конфетой угостить, да Хосока злого на порог дома не пускать. Где Чонгук так ошибиться мог, проворонить. Измену настроения чужого не разглядеть, не выведать. Запаха вонючего на шее родной, папиной, не унюхать. Как облажаться он так мог? Не увидеть?
Как в тумане всё, на автомате. Ванна, зубы, душ, укладка. В зеркало Чонгук смотреть отказывается, знает, что хорошего ничего увидеть не сможет, не выстоит просто в перепалке этой дикой. С процедурами ежедневными заканчивает, на дверь закрытую взгляд умещая. Лбом прижимается, выходить не хочет, видеть тоже. Обратно время повернуть желает, предотвратить все. Увидеть, услышать, понять. Почувствовать. Беду остановить. Папу самолично никуда не пустил бы, дома запер, и про встречу с Хосоком забыть заставил. Причину придумал, все потерял, но к злодею этому мятному не отправил. Корит за это себя, ненавидит. Но обещает почему-то, что исправит ошибки свои глупые.
На кухне альфу серого только папа встречает, суетится и улыбается. А Чонгук на эти ямочки смотрит и, прямо как в спальне утром сегодня, не отрывается. Запечатлить пытается, сохранить глубоко внутри, зверя потешить. Папа его красивый очень, с утра особенно, нежный и ласковый. Милый сильно, любимый. В нем всё необыкновенное собрано, чего в людях других нет просто, или Чонгук это рассмотреть не смог, не захотел или не увидел. Сам не знает. Помешался сильно на омеге одном красивом, что душу греет, а других и не замечает вовсе.
Брюнет голову встряхивает, в себя приходить начинает. Долго смотрит сильно на профиль красивый. Восхищается и снова себя отдергивает, ругает мысленно, подзатыльника от совести получая. На место своё присаживается и рукава от пижамы домашней, что в душе переодеть успел, по локоть закатывает. Запах вкусной яичницы вдыхает, слыша как желудок с вечера прошлого голодный рык издает, хозяина высокомерного предупреждая.
– Утра доброго, семья моя! – слышится с проёма дверного, и Гук ещё даже глаза поднять не успел, как запах вонючий внутрь пробрался, внутренности отравляя, да на кашель пробирая.
– Доброго, присаживайся завтракать, – улыбается омега, быстро к альфе подбегая да на носочки вставая, поцелуй нежный на губах оставляя.
– Какая мы тебе семья вообще? – тихо рычит Гук в тарелку свою утыкаясь, – Уродца с улицы какого-то подобрали, ни ума, ни творчества. Мудак.
Его по ноге болюче ударяют, отпечаток, кажется, оставляя, и глаза злые пристально смотрят.
– Ну, во первых, не подобрали, потому что дом у меня свой за городом, далековато от центра правда, но жить с этим можно, а вот без омеги моего нельзя, это собственно и есть причина по которой я здесь. Малыш мой переезжать ко мне отказался. Причину не скажу, напротив меня сидит. Во вторых, тут ты пока прав, не семья, но в ближайшем будущем я постараюсь исправить это. И не мудак я, а мужчина красивый в самом расцвете сил.
– Что ж ты, мужчина, из миллиона омег, папу моего выбрал? Поиграться больше не с кем? Или идиота подходящего найти не смог? – теперь Чонгук в глаза чернеющие смотрит, не отводит. Злостью на чужом лице упивается. Наслаждается.
– Немедленно выйди из-за стола, – стальным голосом режет омега.
– Люблю, потому что, – на взгляд ребёнка отвечая, серьёзным тоном заявляя, – И если бы поиграться хотел и, как ты выражаешься идиота найти, я нашёл бы, в этом не сомневайся. Или шлюху снял, под настроение. А с ним, – Хосок руку нежную в свою вкладывает, поцелуй на коже бледной оставляя, – С ним не играют, его любят. Берегут, ласкают, обнимают и очень сильно любят, не играют. Запомни это, Чонгук.
Брюнет оседает и взглядом пустым на покрасневшего омегу смотрит, впервые такую реакцию замечая. И сделать с болью внутренней ничего не может, колит и шипит, под грудиной где-то, в сердце прямо. Этого ли он желал? Этого счастья хотел для любимого человека? Определённо. Но вот как жить теперь с этим, он не знает. И стоит ли вообще?
Юнги оживляется и на протяжении всего оставшегося завтрака на сына не смотрит даже, внимание все мужику своему уделяя.
– И ты так просто променяешь меня? Начнешь игнорировать? Это глупо! Почему ты так несправедлив ко мне? Почему стоит появиться какому-то идиоту с улицы и ты сразу переключаешься? Да кто он такой вообще? Неужели места для меня в твоём сердце не осталось? – поднимается резко, стул под ноги роняя, да глазами красными сверкая.
– Ну поплачь ещё, – усмехается Чон.
– Место в моём сердце для тебя всегда было, есть и останется. Оно никуда не денется и никто не займёт его. Это я тебе обещаю. Но вот вопрос, заслуживаешь ли его ты, мне не понятен. Своим поведением и дурным характером ты делаешь хуже не только мне, но и себе, – Юнги делает паузу, – Я не узнаю тебя в последнее время. Что случилось с тобой, сын?
– А с тобой? – брюнет взгляд на родителя устремляет, – Ты вообще думаешь обо мне? И если так сильно зависим от этого урода, остался бы с ним. Сюда зачем привёл? Думал без тебя не справлюсь?! – Чонгук срывается на крик, резким движением руки тарелку опрокидывая, – Да лучше бы я один жил! Но не видел бы всего этого!
Юнги молчит, прибор кухонный в руке сжимая.
– Чем он не устраивает тебя? Почему взъелся так? – омега медленно с места поднимается, руку свою из хватки хосоковской вырывая.
– Я ненавижу его! Ни запаха его, ни присутствия - не переношу вообще. Бесят шутки глупые, словно он не взрослый альфа, а ребёнок пятилетний! Что ведёт он себя так самоуверенно, раскованно, хотя и в доме чужом находится. Командует и главного из себя строит, хотя знает прекрасно, что никогда не будет им. Главный здесь отец, и даже если нет его, ты никакого права и близко сравнивать себя с ним не имеешь! Не получится! Я не позволю выродку какому-то, с улицы, на место его метить, – кричит Чонгук, психуя с места поднимаясь и кухню покидает.
Adam Lambert – The Original High.
Чонгук рычит, дверью кухонной хлопая. Забегает в комнату свою, лишь бы только зарядку с телефоном отыскать, переодеться. В висках стучать начинает, голова кружится, но Чонгуку плевать. Он нужные вещи находит, пижаму домашнюю заменяя. Комнату оглядывает и в коридор выбегает. На его памяти это впервые, впервые он устраивает побег и возвращаться не собирается. Имеет желание жесткое покончить с этим, уйти. И он осуществляет это, хватая ключи с тумбы и дверью хлопая.
На улице туманно, ветрено немного, но по температуре безумно круто. Чонгук дорогу на красный перебегает, да машинам сигналящим палец средний показывает. Кожанку сильнее на груди застегивает, вещи свои по карманам джинс распределяя. Глоток воздуха свежего делает, да волосы свои на ходу лохматит. Странную лёгкость ощущает, от выговоренности резкой. На пустующую остановку залетает и автобус ловит нужный быстро, возле окна в салоне теплом пристраивается, глаза прикрывая. Сейчас он не хочет слушать о правильности его решения, поэтому голос внутренний подальше запихивает, заткнуться просит. Остановку свою из динамиков ловит и из автобуса выбегает, по дороге знакомой, по адресу нужному.
В дверь стучится, и в глаза большие заглядывая на Кима нападает, в дом обоих заталкивая. Свою странную смену настроения понять не может, как и объяснить рвение к свободе это. Но вот рычание Тэхена слышит ещё долго, смеётся.
Просит переночевать, Ким разрешает и под пару бутылок терпкого алкоголя рассказывает другу все как было, нескрывая. Ким слушает внимательно, а потом кричать начинает за неправильно принятое решение. Обвиняет Чонгука за столь быструю вспыльчивость. Но больше ничего говорить и объяснять не пытается, вдыхает тихонько и голову друга заснувшего на подушку переносит, рычит на слюни чужие, стекающие холодной струйкой с плеча своего, морщится и в душ отправляется.
Обо всем случившемся они подумают завтра, проанализируют и с проблемами разберутся.
И даже с тем, как Юнги на Хосока срывается, кричит, плачет, вырывается, посуду бьёт и выгнать обещает, а тот на плечо его закидывает и в спальню тихую несёт, бросает грубо на постель холодную, да в губы солёные поцелуем врывается...
Чонгук обязательно подумает об этом завтра.
